– Я бы не ругался, – проворчал Илка. – Я бы врезал тебе как следует, и все дела. Тут война вовсю идет, а ты, как дура, на дереве.
* * *
– Вы чего, правда сражались?
– Сражались, рыжая. – Варка скорчился на кухонном табурете, пытаясь привести в порядок свежевымытые волосы, все еще слишком короткие, чтобы убраться в привычный хвост, но чересчур длинные, чтобы не мешать ему жить.
– Не задавай глупых вопросов, – возмутилась Фамка. – Не видишь, он ранен. Вар, у тебя повязка размокла. Дай я перевяжу.
– Да там уже нет ничего, только шрам. Половины уха, правда, тоже нет.
– Не огорчайся, – жалостливо вздохнула Ланка, – волосы отрастут – под ними ничего заметно не будет.
Илка с досады чуть не плюнул. В кои-то веки ему удалось совершить подвиг, вернуться героем, а все равно жизнь вертится вокруг прекрасного принца.
– У тебя круги под глазами, – недовольно пробурчал прекрасный принц, разглядывая Фамку, – и щеки совсем провалились. Опять, небось, ничего не ела.
Фамка насупилась:
– Думаешь, легко ждать-то. Ланка хоть все время ревела…
– Не ври, не ревела я…
– А у меня рыдать не получается. Не могу я…
Варка, вздохнув, неловко погладил ее по плечу.
– Кончайте киснуть. Рассказывай давай, – потребовала Жданка.
– Да чего рассказывать. Если бы не он… – короткий кивок в сторону Илки, – нам бы конец. Пусть он и рассказывает.
Услышав такое, Илка приосанился и с удовольствием начал свою историю, испытанную еще на обитателях подгорных Столбцов.
Ланкины горящие глаза и раскрасневшиеся щеки вынудили его разукрасить повествование новыми яркими подробностями. При этом он все время старался изображать скромность и не слишком выпячивать свои заслуги.
В разгар повествования в кухню вошел отмытый до прозрачности господин Лунь, но вмешиваться не стал. Молча принялся за еду, молча отставил почти нетронутую тарелку, молча потянулся к ножу. Когда он в семнадцатый раз воткнул нож в столешницу, Фамка не выдержала и проворчала под нос, что, мол, портить вещи – последнее дело.
Тут крайн будто очнулся, поднял голову, поглядел на всех осмысленно.