За спиной одного из всадников подпрыгивал от нетерпения и сознания собственной значимости Варкин ровесник, старший внук столбцовского старосты.

«Люди любят бить в спину», – вспомнилось Варке. Во рту стало горько до тошноты. Если бы не завал в Волчьей Глотке, сегодня утром Столбцы горели бы с четырех концов, а этот парень был бы убит. Но он жив и будет благоденствовать дальше. Небось и награду получит. Зато им снова придется драться. Их оттеснили на обочину, окружили, безжалостно топча чье-то поле.

Господин Лунь взирал на все это угрюмо. Варка пытался незаметно дотянуться до него, поставить щит, но лошади беспокоились и ничего не получалось.

– Пресветлые господа крайны, – уважительно склонив голову, начал глава маленького отряда, – обстоятельства таковы, что я вынужден просить вас присоединиться к нам и посетить Трубеж.

Варка тут же узнал его и сжался, скорчился от перехватившей горло ненависти.

– Вот этот, – проскрипел он, стараясь дышать через нос, – заманил нас в ловушку. А вон тот, со шрамом, Жданку порезал. Я его рожу никогда не забуду.

Крайн потемнел лицом. Варка было подумал, что из-за Жданки, но, как выяснилось, дела обстояли гораздо хуже.

– Влад Гронский, – очень тихо проговорил он, подняв на командира стражников сощуренные глаза. Слово «Влад» прозвучало как оскорбление, а уж слово «Гронский» он выплюнул как самое непристойное ругательство.

Командир стражников, мужчина красивый, ладный, ловко справлявшийся со своим своенравным рыжим конем, дернулся, будто получил стрелу в грудь.

– Рарог Лунь-младший, – произнес он без всякого выражения, – рад тебя видеть.

– А я тебя – нет. Но это легко исправить. Вид твоего мертвого тела меня порадует.

Командир стражников невольно потянулся к палашу, его подчиненные сделали то же, скрипнул взводимый арбалет.

– С дороги, – прошипел господин Лунь, – если вам еще нужны ваши души.

– Назад, – приказал Влад Гронский, – всем отойти на двадцать шагов.

– Я и на тридцати вас достану, – просветил его крайн.

– Спешиться, – последовал новый приказ, – сложить оружие.

На взрытую копытами пашню посыпалось столь нелюбимое крайном острое железо.

– Ух ты, – пробормотал Илка, озадаченный таким поведением предполагаемого противника.

Командир также спешился, закинул поводья на луку седла, снял шлем, отстегнул и отбросил перевязь с палашом прямо в серую дорожную пыль. Безвольно опустил руки, склонил голову:

– Забери душу. Убей. Плюнь мне в лицо прямо здесь, при моих людях. Только помоги.