– Могу я узнать, почему? – Господин Лунь, которому помешали предаваться созерцательному безделью в обществе лютни, смотрел на Фамку неодобрительно.

– Он надо мной насмехается! Я ведь не какая-нибудь нежная барышня. Я могу и сдачи дать, мало не покажется.

– Насмехается? Я полагал, если молодой человек постоянно дарит даме цветы, это означает, что он… кхм… немного влюблен.

– Немного! – сварливо заметил вошедший Варка. – Скажете тоже! Он не влюблен. Он втрескался по уши. Втюрился. Влип.

– Врешь! – вскипела Фамка. – Орясинадолгоногая!

– Угу. Вру. Пришел ко мне, прямо как в этих книжонках про придворную жизнь: весь в интересной бледности, весь в слезах… Ах, говорит, что мне делать, что мне делать? Я, говорит, ее оскорбил, я, говорит, недостоин… Она, говорит, прекрасная крайна, а я, говорит, ничто, грязь под ногами.

– И что ты на это ответил? – поинтересовался крайн.

– Ну что… Обещал дать в глаз, если он ее обидит. И это… посоветовал еще цветочков принести. Вдруг поможет… Поможет, а, госпожа Хелена?

– Ты… – всхлипнула Фамка, – ты… Совсем тупой, да? Разуй глаза. Кто в меня влюбится-то?

– Сама разуй глаза, – рассердился Варка, – у тебя чего, зеркала, что ли, нету?

– Нету, – призналась Фамка.

– Так сходи к Ланке, у нее по три в каждой комнате. Да я бы сам в тебя в два счета влюбился! Только не могу почему-то. Вы с Ланкой… вы мне после всего стали как… ну, как сестры…

– Значит, в меня не можешь, а в Светанку можешь? – не соображая от ярости, что говорит, прошипела Фамка.

– В Светанку из Бродов или в Светанку из Язвиц?

– Светанка в Быстрицах. Эту, которая в Язвицах, Цветанкой зовут!

– Та-ак, – заметил крайн, – список поклонниц господина Ивара зачитаете потом. У меня трудный больной в стадии выздоровления. Тревожить его я не позволю. Так что ты, госпожа Хелена, изволь обращаться с ним мягко, вежливо. Ногами по голени, заточкой в грудь, книгами по голове не бей, даже если негодяй будет дарить цветы и говорить комплименты. И учить ты его будешь. Больше некому.

* * *

Липка считал, что ему безмерно повезло. Госпожа Хелена, Фамочка, больше не сердилась и снова, как прежде, проводила с ним целые часы. Мыть посуду, носить воду, чистить овощи и таскать тяжелые корзины ему тоже никто не запрещал. Теперь он только и делал, что ждал беды. Такое счастье не могло продолжаться вечно.

Беда на Липкину голову пришла, когда кончилась молотьба, лиственница на Крайновой горке пожелтела, засияла как факел, дальний лес запламенел закатными красками, и ночи стояли ледяные, ясные, звездные.

Вестником беды явился присланный из Бродов голубь. Крайн прочел письмо, велел парням одеться поприличней, в господское, сам принарядился, Липке, неплохо освоившему щит, позволил идти с ними, а вот девчонок не взял. На Фамкин робкий вопрос: «Война с Сенежем?» лишь пожал плечами, чем вверг куриц в тихую, тщательно скрываемую панику.