Первый день работы на судах явился поводом для рождения морской байки. Как и в местах заключения, в процессе ознакомления с судном зашел он в матросский кубрик парохода. Кубрики старых судов для нижних чинов, как правило, освещались скудно, и когда Комраков впервые с трудом разглядел этот стальной ящик с двухъярусными койками, повеяло чем-то родным и привычным. Однако его поразил беспорядок, кубрик готовили к покраске, переборки и койки были загрунтованы суриком, на полу разбросаны сапоги, в углу стопкой лежали матрацы. Непорядок! И дрожа от возмущения, обращаясь к старпому и боцману, он произнес как можно строже:

— Это что за бардак в камере? — И, заметив удивленный взгляд старпома, добавил: — Кровь на стенах, бахилы не убраны.

Мне при появлении Комракова стало ясно сразу, что в искренности комиссару не откажешь, хотя обычно искренность для людей его профессии носила весьма затейливый характер, и чаще всего с подтекстом. Но этот человек был открыт полностью — что думал, то и говорил. В эпоху хрущевской "оттепели", когда многие вдруг заговорили о демократии и репрессиях, Дмитрий Степанович, не скрывая, заявлял во всеуслышанье:

— Диссиденты — это болтуны и предатели, они продадут страну, если их вовремя не пересажают. На фронте такие первыми перебегали к немцам. Хрущев всегда много болтал, черт знает что. Посылал на верную смерть людей тысячами, а сам всегда сидел в тылу, за линией фронта. Я в Сталинграде воевал, но там его не видел, а теперь он говорит, что с нами в бой ходил, вот так он себе Победу присвоил. А еще взял и отдал хохлам исконно русские земли, сделал обрезание России, из-за которого еще наплачутся русские люди. Это ж надо такое сотворить — в России хлеба не стало вдоволь. У меня на Тамбовщине сады вырубили, свиней не держат, даже с кур налоги берут. Всю Россию кукурузой засеял.

— А вы не боитесь, что вас за такие разговоры кто-нибудь заложит, и тютю на Воркутю, — прерывает его радист.

— А там что, не русские люди живут? Там порядочных людей не меньше, чем на свободе.

— Так почему же они там? — не унимается радист.

— А потому, что такие, как ты, их закладывают.

— А вы, Дмитрий Степанович, никого не закладывали? Строчите, небось, по ночам, — вступает в разговор стармех Саша Кацубо. Комиссар к удивлению отвечает спокойно:

— Я не строчу и не стучу, а на пишущей машинке до сих пор печатать не научился. А знаешь почему? На клавиши нажму, а она — стук, проклятая, и сразу вспоминаю — так стучали в трибунале, на допросах, и тот стук на всю жизнь в сердце останется.