— Послушай, капитан, хочу тебя предупредить, с этой мукой назревает большой скандал. У вас очень много россыпи в трюмах. Завскладом боится большой недостачи. Россыпь, даже если и соберут в мешки, она как груз принять не сможет, сертификат качества на нее не распространяется.

— Не волнуйтесь, — сказал я. — Спасибо за предупреждение, но число мешков должно сойтись, я потребовал три процента на повреждения, как указано в коносаменте. Думаю, что у нее еще останется запас на погрузку в вагоны.

Старик обрадовался, но при расставании произнес загадочно: — Раз так — смотри, но в данном конкретном случае запас не есть "вэри гуд".

Я не придал значения его словам, но, оказалось, напрасно. Когда последние мешки вышли из трюма, грузчики в своих белоснежных чунях ходили в муке по-колено. Завскладом подбила итоги — все сходилось до последнего мешка. Куда делись три процента — у портовиков, как всегда, секрет фирмы. Пока ожидали зачистку трюмов, отправили в Ригу вечерним поездом жен, планируя отход к утру, а когда вернулись, узнали, что с зачисткой проблема.

Забрали меня без особых разъяснений в пять часов утра, не дав почистить зубы и выпить стакан чая. Как только привезли в отдел ОБХС, за меня взялся молодой, почти моих лет, с новенькими погонами капитан-осетин.

— Признавайтесь, капитан, откуда у вас в трюмах столько муки? — любуясь на себя в зеркало и расчесывая щеточкой усы, произнес он ледяным голосом.

Варьировать диапазоном голоса я умел не хуже и ответил, добавив сарказма: — Для того, чтобы задать этот вопрос, меня незачем было вести сюда. Даже ежику понятно, что это россыпь из поврежденных мешков.

Рука со щеточкой слегка дрогнула, он медленно повернулся и взглянул, как старый чекист в кино на белогвардейца.

— Что понятно ежику, меня не интересует, я спрашиваю, откуда мука?

— Я же ответил — россыпь.

Он явно играл: как в театре, поставил ногу на стул, положил руку на колено и подпер подбородок. Левой рукой развернул и пододвинул ко мне бумагу с карандашом.

— Пишите.

— Что я должен писать?

— Ежику понятно, признание.

Страха в этот момент не было, мне даже стало интересно, что произойдет дальше. Играть, так играть. Я взял карандаш, покрутил его и аккуратно положил на бумагу.

— Карандашом писать не буду, давайте ручку.

— Что так? Капризничать изволите? — Он снял ногу со стула и зашел за спину.

— Карандаш, легко стереть, — сказал я, — к тому же таким плохо заточенным карандашом судоводители не пользуются.

Он медленно вернулся за стол, вынул из ящика шариковую ручку и положил перед собой.