— О, вы, донна Зоя — прекрасная причина изменить собственным жизненным приоритетам. Донна Зоя?

— Сэр Виктор…

— Оливия?

И вот тут я, наконец, подняла глаза. То есть, осознанно их «нацелила». И встретилась взглядом с чопорной, как гимназическая матрона, женой карапуза — градоначальника. Она как раз заканчивала осмотр моего «пламенного» наряда… «Я эту «волшебную даму» прямо из-под носа жены главы города увела!». Ну-ну…

— Мне очень приятно, — монна Оливия в ответ так же «радостно» мне скривилась:

— С праздником, донна Зоя. Выглядите превосходно, — будто мы с ней только вчера от столика с рукоделием разбежались — высокое общество:

— Благодарю вас. Вы тоже, — и дальше пошло по накатанной.

С той лишь разницей, что подходили уже к нам: дону Нолдо, занявшему почетное гобеленовое кресло, и мне, отгородившейся его прямой спиной, как щитом. Вот из-за него я всем воспитанно улыбалась. Пока не…

— Это — преимущество старости и титула. В Диганте кроме меня, герцог еще лишь один. Да и тот — в постоянных разъездах. Как и сегодня… Зоя… Зоя?

— Да… дон Нолдо?

— У тебя пальцы или когти? Ты мне плечи ими проткнешь… Кх-х… А, теперь и я их увидел, — и сердце мое забилось, пытаясь выскочить прямо в «допредельный» разрез…

Он будто что-то еще решал. Сомневался. Стоя на противоположном конце зала со сцепленными перед собою руками. Весь, натянутый, как струна, в своем черном костюме и белоснежной рубашке. А рядом — высокой замершей статуей, Сусанна, в синем, как сумерки и, не меньше моего, «вызывающем на поединок», платье… Вот и встретились… Мужчина, разомкнув руки, качнулся и, подставив правую спутнице, медленно пошел через зал… Ну, теперь держись, трусиха…

— Дон Нолдо, мое почтение.

— Здравствуйте, мессир Виторио. Вы на таких мероприятиях гость, как и я, нечастый. Тем более, рад вас видеть. А это…

— Мы с вашей… супругой знакомы.

— Я… в курсе. А вот ваша, мессир Виторио, спутница?

— Деловая компаньонка, монна Сусанна.

— Ага?

— Для меня это — честь, дон Нолдо… Зоя, здравствуй.

И, если бы взгляды могли убивать, от нас бы обеих лишь по горстке пепла осталось: