Тарац на абсолютно понятном языке, на который он, очевидно, все же был способен, сказал:

– Если ты, Дзмаре, хочешь сказать, что Агавн создал некую разновидность коллективного разума, которая не является технологией имаго, то это ошибочное мнение. Это жалкая тейкскалаанская подделка, если только она вообще существует.

Махит закинула назад голову и рассмеялась.

– Тарац, друг мой, друг моего предшественника, мой патрон и антагонист… Ну что вы, зачем нам заниматься этим? Когда нам всего-то нужно сделать то, о чем вы просили, и позволить Тейкскалаану полюбить нас, а еще пообещать империи вечную память в обмен на нашу свободу?

– То, что ты делаешь, отвратительно, – сказал Дарц Тарац, – извращение имаго-интеграции. Ты не Искандр, это притворство вульгарно.

– Верно, – сказала Махит. – Я не Искандр. Я бы никогда не предложила имаго-машину императору Шесть Пути и никогда не умерла бы за это. Я бы сделала что-нибудь другое, тоже ненавистное вам. Тейкскалаанцы не позволяют нам остаться чистыми – ни вам, ни мне, ни Искандру. Я в достаточной мере он, чтобы не сомневаться в этом. Я помню, кто я есть. Помню, что вы помогли создать его, каким он есть, помню и то, что он помог создать меня.

Низкий шум помех в открытом канале, по которому слушал происходящее на мостике Двадцать Цикада, сменился громким треском. Шипением. А потом его голосом, невозмутимым и странным.

– Ах, Мальва, – сказал он, и Девять Гибискус повернулась как ужаленная, уставилась на звездные поля за мостиком, словно ждала, что на них появится лицо ее адъютанта. – Похоже, я даже не буду первым. Лсел намного опередил нас, верно? Но мы его догоняем.

– Нет! – воскликнула Девять Гибискус. Но она не сказала: «Я приказываю тебе не делать этого». Не сказала она и «пожалуйста». Три Саргасс подумала, что два этих варианта могут быть эквивалентами.

– Служить с тобой было для меня самой большой честью в жизни, моя дорогая, – сказал Двадцать Цикада. – Пожелай мне удачи.

На этом шум помех на открытом канале пресекся, наступила тишина. Канал закрылся. Где-то на Пелоа-2 человек, который считал расточительство худшим из того, что может случиться с обществом, отдавал себя на съедение.

* * *

Даже дав клятву, даже зная, что он добился своего, если это означало почувствовать, как пилот «Осколка», находящегося в немыслимой дали, берет палочку инфокарты, запечатанной печатью министерства войны, и давит ее, сокрушает своим каблуком на полу кабины, сокрушает символическое изображение боевого флага, солнца, исходящего колючими лучами, не оставляет ничего, кроме золотистого воска печати, а осколки инфокарты, невесомые, посверкивающие, поднимаются в воздух из-под подошвы его обуви… Даже после всего этого Восемь Антидот не мог полностью выйти из сетевосприятия. Он дотягивался так далеко! «Осколков» было великое множество, и он не мог понять, где верх, где низ, имеют ли здесь слова какой-то смысл, имеет ли смысл он сам, потому что по существу он был всего лишь самим собой, а это так мало в сравнении со смертью, отчаянием и бесконечной, смещающейся, подавляющей красотой звезд и бездонного войда, и все это движется в едином порыве, как стая птиц.