– У нас получилось? – Голос Уэса благоговейно трепещет.

– Почти. – Все, что ему осталось сделать, – привести в действие схему, начертанную на рукоятке ножа. Он делает шаг к хала, и Маргарет вскидывает ружье, целясь в него.

– Ни с места.

Щелкает предохранитель, Уэс медленно оборачивается, вскинув руки. Его лицо непроницаемо.

– Я же предупреждала, что застрелю тебя, если ты дашь мне повод, – говорит она.

– Предупреждала. Но разве я дал тебе повод?

– Нет, – она вглядывается в его лицо. – В том-то и беда.

Растерянность смягчает его черты.

– Не понимаю.

– Ты обещал мне все, – ее руки дрожат. – И все же я не могу… я не знаю, как должна поступить. Не знаю, как мне поверить, что ты не нарушишь свои обещания. Не знаю, как поверить, что ты не уйдешь в тот же миг, как я сегодня закрою глаза, или что не создашь камень, или что мы сможем быть счастливы. Что я смогу быть счастливой. Откуда мне знать?

– Неоткуда. Маргарет, пожалуйста… что мне сказать? Что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Ничего! Ты ничего не можешь ни сделать, ни сказать. Я никогда не изменюсь к лучшему. Я всегда буду сломленной. В этом я вся.

Ветер налетает из-за деревьев, шуршит и шипит.

– Ты не сломлена. А удивительна. Ты проделала такой долгий путь с тех пор, как я встретил тебя, хоть тебе до сих пор страшно. Хоть тебя и одолевают сомнения. Глядя на тебя, я вижу не сломленного, а раненого человека, чьи раны уже затягиваются. Для этого понадобится время, но от меня это не зависит. – Уэс робко подступает ближе, пока дуло ее ружья не упирается ему в грудь чуть выше сердца. – Я люблю тебя. Прошу, позволь мне.

От этих слов она пятится, но он сжимает пальцы вокруг ствола ружья и удерживает его на месте. Выражение лица у него нестерпимо искреннее, глаза теплые, сочного кофейного цвета.

– Я уже говорил об этом и скажу еще раз. Я люблю тебя, Маргарет Уэлти. Видимо, люблю с того самого момента, как впервые увидел. Я люблю тебя сейчас, буду любить, когда мы вернемся в Уикдон и весь мир нас возненавидит, буду любить, что бы ни случилось завтра. Посмотри мне в глаза и назови меня лжецом.

Она не может.

– Как только он умрет, он твой. Можешь отдать его матери, если хочешь. Да мы сегодня же можем сжечь его целиком до caput mortuum и развеять пепел над морем, если надо. И больше никаких слов. Никаких обещаний. Никаких шансов для алхимиков вроде твоей матери. А если этого мало, я… – У него срывается голос. – Мы могли бы нарочно проиграть.