– Так же обстоят дела и с этими признаниями, – продолжил Гарб. – С этими листочками, которыми сэр Конрад машет перед вами. Они были получены с помощью силы, известной как «Голос Императора». Возможно, вы не знакомы с этой способностью, однако я изучил, что о ней известно. Эта сила, господа присяжные, заставляет человека говорить. Сэру Конраду достаточно направить свои мистические способности на человека, и тот скажет… ну, все, что захочет Правосудие, не так ли?
Вонвальт не вскочил на ноги, как это вульгарно делают возмущенные люди, а вместо этого медленно поднялся с видом оскорбленного достоинства.
– Судья, – сказал он, глядя при этом на Гарба. Его слова рубили как меч, выкованный изо льда. – Я уверен, что наш друг вовсе не желал нанести Короне столь непростительное оскорбление, какое подразумевает его последнее замечание. Как бы там ни было, я прошу, чтобы он его отозвал. Если он действительно навел справки, как и заявил, то ему должно быть хорошо известно, что Голос Императора заставляет человека говорить лишь правду, так, как говорящий сам ее видит. Я не могу заставить других говорить «все что хочу», равно как не могу выдавить кровь из камня.
Гарб на миг переменился в лице, и ему пришлось снова подбирать слова, прежде чем он смог выдать:
– Я выразился необдуманно, судья, – сказал он столь же встревоженному председателю. – И потому снимаю свое замечание.
– Вы удовлетворены, Правосудие? – спросил Дитмар.
Вонвальт улыбнулся поджатыми губами.
– Конечно, – сказал он и снова сел. Через несколько секунд гонец в ливрее, осторожно пробиравшийся по краю зала, воспользовался возможностью и склонился к уху Вонвальта. Пока гонец быстро и тихо говорил, Вонвальт хмурился, а затем отстранился.
– Что случилось? – спросил Брессинджер, но Вонвальт не обратил на него внимания и встал, снова прервав Гарба.
– Судья, прошу меня извинить, но возникло неотложное дело, требующее моего незамедлительного внимания. Могу я попросить прервать заседание?
Судья нахмурился.
– Правосудие, с начала слушания не прошло и часа. Сколько времени вам нужно?
– Боюсь, мне понадобится весь оставшийся день.
Я резко подняла глаза на Вонвальта. Позади нас в зале начались перешептывания и негромкие разговоры. Представители защиты зацокали языками и закатили глаза, как кретины. Лица троих подсудимых ничего не выражали. Кто знал, что они чувствовали? Считали ли они тот подаренный им день передышкой или же просто оттягиванием неизбежного?
– Это крайне необычно, Правосудие, – сказал Дитмар, но лишь для виду. Он никак не мог отказать Вонвальту – точнее,