– Вот скажи, что хорошего в посещении своих прошлых жизней? – настаивает на своем Мелисса.

Рене, подумав, отвечает:

– Это – средство осознать, что мы не просто индивидуумы, что мы гораздо шире. Наша душа бессмертна, она вселяется во множество разных телесных оболочек.

Мелису не переубедить, она непреклонна.

– Ты сам сказал, что надо уметь с толком применять этот инструмент. Не все люди достаточно просвещены. «Наука без совести опустошает душу», – предупреждал Рабле. Недаром детям не позволяют играть с огнем, с молотками, с атомной энергией.

– Конечно, – отвечает на это Рене, – этот психологический инструмент должен быть доступен только достаточно образованным людям, у которых не возникнет соблазна им злоупотребить. Слишком это мощная психологическая техника, чтобы допустить ее широкое распространение.

– Нам уже поздно отступать, – говорит Александр. – Мы так сильно в это вовлечены, что должны продолжать.

Рене озабоченно хмурится.

– В словах вашей дочери есть некоторый смысл, – признает он. – Хотите услышать главный парадокс? Чем больше моих прежних жизней я посещаю, тем лучше понимаю, почему не стоит отправляться туда сломя голову.

Александр удивлен таким поворотом, но пока что молчит.

– В большинстве случаев мы влачили раньше жалкое существование, – продолжает Рене. – Частенько все мои мысли сводились к еде. Сальвен, мягко говоря, не дружил с гигиеной. Эврар вообще был неграмотным. Представьте себе одиночество неграмотного человека! Современный человек имеет доступ к бескрайнему знанию. Куда там Леонардо да Винчи! Любой в курсе про атомы, Большой взрыв, микробы, магнетизм, электричество… Наши предки были, вы уж извините, невеждами.

Мелисса посмеивается.

– Да уж, если смотреть под этим углом, то не очень-то захочется заглядывать в прошлое!

– Ни тебе водопровода, ни элементарной гигиены, ни театра, ни кино. Чаще всего я даже не умел плавать! – сетует Рене.

– Верно, – соглашается Мелисса, – все это предано забвению. Нам кажется, что образование, безопасность, изобилие и разнообразие еды – все это в порядке вещей.

– Что еще меня поразило, – подхватывает Рене, – так это ограниченность словаря средневекового человека. Все, кроме монахов, имевших доступ к книгам и к какой-никакой культуре, довольствовались сотней слов, что сильно урезало их возможности и эмоции. Яркий пример – Эврар. Какая может быть ностальгия, когда ты не знаешь самого этого слова?

– Все, что ты говоришь, укрепляет меня в мысли, что лучше туда не соваться, – резюмирует Мелисса.

– В Средние века каждый четвертый ребенок не доживал до года, из оставшихся каждый второй умирал, не достигнув десятилетнего возраста. Из-за болезней и войн люди жили в среднем всего тридцать пять лет.