– Разве мало в Писании пророков, получающих во сне от своих ангелов сведения о будущем? – говорит Мариньи.

– Меня тревожит то, что будущее может быть где-то записано. Это ограничивает нашу свободу воли.

Раввин роется в огромном шкафу, где сложены стопкой более метра высотой тяжелые толстые свитки со священными текстами, записанными мелкими еврейскими буквами.

– По-моему, подлинных пророчеств не так много. Даже я, верующий человек, сомневаюсь, что ангелы якшаются со смертными и рассказывают им о будущем. В их существование я верю, но у них хватает более важных дел, чем рассказывать неразумным людям о том, что произойдет с ними в будущем.

– Удивительно, что ты, раввин, сомневаешься в пророчестве.

– В самом принципе пророчества меня не устраивает то, что оно снимает с нас ответственность. Если мы не отвечаем за то, что будет, то зачем размышлять, зачем быть нравственными?

Ангерран де Мариньи встречает его слова улыбкой.

– Одна из проблем вашей веры в том, что вы по любому поводу устраиваете спор. Недаром у вас говорят: «Когда спорят два еврея, есть три мнения».

– А еще у нас есть особое выражение для желания все обсуждать, чтобы все понимать во всей полноте. Это называется «делать пильпуль»[49], от еврейского слова «пильпель», означающего «перец», ведь это напряженные, острые споры. У нас принято комментировать места из Торы, приводя противоречивые аргументы. Каждый из участников спора развивает положение, полностью противоречащее тому, что говорит его противник. Иногда им приходится отстаивать позиции, взятые наугад.

– Тогда я каждый вечер «делаю пильпуль» со своей женушкой Алис, – шутит Ангерран де Мариньи.

– Как и я со своей Сарой. Жены учат нас противоречить. Они будят наш ум, хотя порой нам больше хочется немного отдохнуть. Если нам уже ведома истина, и истина эта одна, то пропадает необходимость спорить и жизнь лишается остроты.

Раввин открывает другой шкаф, достает кувшин с вином и наливает чашу для Мариньи. Ангерран удивлен сладостью вина.

– Сара добавляет в вино мед и семена аниса. Это рецепт ее матери. Я привык к этому вкусу.

Говоря, раввин не сводит взгляд с обложки пророчества.

– У тебя обеспокоенный вид, Эфраим. С чего бы это?

– Я вот о чем думаю: если то, что ты говоришь, – правда, то на нас с тобой ложится тяжелая ответственность. До сих пор моя собственная жизнь казалась мне как бы легкой, мимолетной. Собственная смерть представлялась приемлемым событием среди прочих окружающих смертей. Но эта новая миссия все меняет, придает всему важности, значимости. Если я потерплю неудачу, то никогда себе этого не прощу. Не уверен, что ты сделал мне подарок, Ангерран…