— Спасибо, конечно… — Саша пожала плечами. — Но я бы, честно говоря, предпочла пожить, вот так просто… Послушайте, а как у вас все эти высокодуховные слова сочетаются с тем, что вы разработали красный протокол для ОГП?

— А как у тебя мечта о равенстве и счастье для всех сочетается с террором? — с любопытством спросил Самсон.

— Ну я-то из себя святую не строю!

— Когда Бог дал людям свободу убивать и увечить друг друга, как думаешь, дитя, что он нам хотел этим сказать?

Саша уже попривыкла к манере Самсона проповедовать так, словно эти идеи осенили его только что и ему не терпится поделиться ими.

— Вроде бы, по учению Церкви, свобода грешить дана людям только для того, чтоб они могли отказаться от греха, — припомнила Саша. — Ну, кроме тех случаев, когда убивать и мучить друг друга людям велит сама Церковь… или какой-нибудь представитель власти… или кто угодно, если сумел убедить других, что исполняет волю Бога… тогда это вроде как уже не грех.

— Мог ли Бог рассуждать как урядник? — напоказ задумался Самсон. — Или, создав людей свободными творить насилие, Он имел в виду, что каждый вправе совершать выбор сам, а путь человечества к спасению будет непрост?

* * *

— Ты устала сегодня?

— Нет, отнюдь.

Андрей задавал этот вопрос, потому что сам уставал смертельно. Он привык скрывать свои переживания и выглядел неизменно спокойным, уверенным, даже чуть отстраненным. Но Саша успела изучить его и подмечала признаки усиливающейся с каждым днем усталости: темные круги под глазами, слабую дрожь в пальцах, красные прожилки возле радужки. Его кожа всегда была бледной, но теперь отдавала иногда легкой голубизной, особенно возле губ. Люди, привыкшие скрывать чувства даже от самих себя, обыкновенно умирают рано от сердечного приступа.

Никто из них больше не заговаривал о том, что пора бы им разъехаться. Возможно, каждый ожидал, что это предложит другой. Возможно, как-то не до того стало.

Саша не спрашивала, как Щербатов себя чувствует — он не любил без необходимости кривить душой, но еще меньше любил, когда его жалели. Да и о том, чем занимается теперь на службе, он ей не рассказывал. Им обоим было о чем молчать.

И все же он улыбнулся ей:

— Тогда иди ко мне.

Саша подошла к нему, чтобы без слов выразить то, о чем не хотела, не могла, права не имела говорить. Он ведь тоже ни разу не сказал ей, значит ли она что-либо для него — но в постели слова и не нужны были, этот способ выражать чувства открыт и самым суровым людям, будто черный ход в запертом на стальные замки пылающем доме. Они двигались осторожно, словно в темноте искали путь через пространство, полное бесценных и невероятно хрупких предметов.