– Здравствуйте, любезный мой Аркадий Аркадьевич, – ни много ни мало начал беседу отец Серафим. – Более того, хочу вам сказать, что это вовсе не пустая формальность, а самое что ни на есть осознанное пожелание!

– Надо думать, батюшка. Как вы там?

– Слава Богу! Живой. – Монах так заулыбался в экран смартфона, что если бы где-то на периферии экрана не болталась капельница, можно было бы подумать, что он находится как минимум на курортах Краснодарского края. – И это ведь как удивительно, Аркадий! Просто чудо, хочу вам сказать!

– Так плохо было? – искренне посочувствовал психолог (пожалуй, отец Серафим был одним из очень немногих его клиентов, к которым он проявлял настоящее сочувствие). – Что ж вы сразу не позвонили? Я бы хоть как-то постарался помочь. Мы с Проценко шапочно знакомы. Не близкие друзья, конечно, но я бы нашел способ к вам проникнуть.

– И что бы вы делали? Накачивали бы меха кислородом?

– Смотрю, вам действительно лучше – смеетесь надо мной.

– Нет-нет. Просто ни за что не хотел бы видеть вас в этом заведении. Оно ужасно. И не надо ходить сюда здоровым людям, если они не врачи, не священники или чиновники.

– Странное разделение. Почему чиновники?

– Ну как: врач лечит тело, священник дух, а чиновник должен следить, чтобы им хватало всех необходимых ресурсов для сего нелегкого труда.

– Вы, отче, прям как Томазо Кампанелла – большой, а в сказки верите.

– Безусловно, идеализм мне свойственен. Однако не вижу в нем ничего плохого. И место, где я сейчас нахожусь, не способно поколебать мою уверенность в том, что все будет хорошо. Более того, оно меня даже укрепило в этой мысли! Хотя, честно признаюсь, поначалу было страшновато. Дошло даже до паники. Можете себе представить, Аркадий?

– Что же в этом удивительного? «Скорая», реанимация, врачи в костюмах космонавтов, кислородная маска. Как я понимаю, есть от чего прийти в отчаяние.

– Именно так. И я в него впал по полной программе. Особенно после того, как на меня маску надели. По первости оказалось прескверное самоощущение. Потому что все слышишь, все видишь, но совершенно не можешь говорить. Оказалось, что это прескверное ограничение. Как же мы, люди, обожаем поболтать! Даже мне, монаху, призванному поменьше разговаривать, вынужденное молчание показалось пыткой. Слава Богу, – отец Серафим перекрестился, – что я довольно быстро вспомнил о том, кто я такой, и начал молиться. Как результат, я довольно быстро умиротворился, прошел страх, а потом пришло осознание, что все не просто так! Что Господь дает мне небывалый шанс на абсолютно законном основании побыть наедине с собой, подумать о своих грехах, с Ним поговорить, когда никто не мешает. Это же воистину подарок!