Как бы там ни было, пробка эта, ставшая уже местным специалитетом, отнимала кучу времени. Так было и в этот прекрасный день. Прекрасный, потому что Кузнецов в отличном расположении духа отправлялся на работу. К его собственному удивлению, был он выспавшимся, свежим и максимально готовым выслушать все заблудшие души с омраченным сознанием, фигурировавшие в его текущем расписании. Все внутри его пело. И никакие сомнения, казалось, не могут омрачить позитивный настрой. Если бы ему кто-то напомнил, каким он был всего пару лет назад, как его выматывал ежедневный рутинный путь на работу, с каким трудом он заставлял себя слушать опостылевших, в общем-то, клиентов, Кузнецов такому человеку не поверил бы ни за что. И сам бы удивился перемене.

Впрочем, кое-что в нем оставалось стабильным. А именно приверженность к некоторым ритуалам, столько раз спасавшим в сложные психологические периоды. Поэтому нет ничего удивительного в том, что, оказавшись в привычной «большекаменной пробке», Кузнецов, по традиции, начал прогонять перед глазами картинки древней Москвы, прорастающей из окружавших ее когда-то лесов. Ему очень нравилось, как менялась фактура и форма кремлевских стен, как ландшафт из деревенского превращался в городской, как увеличивалось количество людей, снующих туда-сюда через Боровицкие ворота.

Фантазии психолога продолжались до того момента, пока он не дотолкался до гребня моста, с которого открывался один из красивейших видов на столицу. Справа от машины Аркадия сиял малиновыми звездами, подсвеченными ярким осенним солнцем, Кремль, окруженный желто-оранжевыми деревьями на фоне безоблачного голубого неба, ставшими еще более яркими. Слева белела громада храма Христа Спасителя. Золотой блеск его куполов радостно перекликался с отсветами на голубовато-серых небоскребах Сити, высящихся вдалеке за храмом и монументальной константой МИДа. Все три архитектурные доминанты, казалось, передают друг другу преемственность от одной эпохи к другой. И это ощущение лишь усиливала статуя князя Владимира на Боровицком холме, обращенная благословляющим крестом в сторону храма. А впереди бело-зелеными цветами красовалось здание дома Пашкова. Дополняющие, а не соперничающие между собой (как многие напрасно думают) архитектурные вершины как будто воплощали в себе квинтэссенцию Москвы – сплава разных эпох, культур и центра многочисленных интересов: власти, духовности, дипломатии, бизнеса, науки et cetera. И в свете яркого, хоть уже и холодного солнца выглядели потрясающе символично.

Кузнецов под аккомпанемент «Времен года» Вивальди с восторгом любовался открывшимся перед ним великолепием. И наливался уверенностью, что вот сейчас воспарит вместе с барочными скрипками куда-то в лазурную высь. Однако в момент, когда мелодия на пике интенсивности проливалась летней грозой в безумном по красоте крещендо, снаружи ворвался мерзкий звук, перекрывший все звуки вокруг и скомкавший настроение дня, – над городом завыли сирены. Они были неуместны и сразу же оказались в диссонансе с окружающей действительностью. Точнее, они сами стали новой действительностью, которой не хотелось. В первый момент Аркадий даже подумал, что все еще витает в своих «кремлевских» фантазиях. Настолько нереальным было происходящее. Но нет. Звук был. Он нисколько не утихал. А, наоборот, становился громче. К сирене на здании Генерального штаба добавился голос товарки на башнях Кремля, им вместе ответила высотка МИДа. Потом сотни сирен подхватили эстафету и разнесли по всему городу. Автомобили и прохожие, напротив, как будто затихли, притаившись перед странным явлением. Казалось, что вся Москва в унисон думает одну мысль: «Надеюсь, это просто учения».