Но сам-то Эйрик теперь знает правду – всю правду, и ту, что скрыта от людей, и ту, что была скрыта от него самого. С приближением ночи беспокойство грызло Снефрид все сильнее. А что если он оскорблен и велит ей убираться на все четыре стороны?

– Да оно и хорошо! – шепотом уверяла ее Мьёлль. – Здесь до Бьёрко рукой подать, кто-нибудь из местных нас отвезет. У нас же есть деньги, с деньгами не пропадем. Пристроимся у каких-нибудь добрых людей, вик никто не тронет. Переждем, пока все это кончится, а там найдем и корабль, что пойдет на восток… если ты еще не передумала тащиться в такую даль, в самый Утгард! И хорошо бы, кабы мы могли от этого… от господина Эйрика избавиться. Только бы живыми уйти! С ним оставаться, добра не будет! А ну как старый конунг его разобьет! Нам, знаешь, надо бы сесть на первый корабль, что он из проливов выпустит, и пусть он куда угодно идет, хоть в Рим! Теперь, когда о тебе слава пошла, нам и от Бьёрна конунга добра ждать не приходится!

Мьёлль во многом была права, но Снефрид слушала ее вполуха. Она не упускала из виду свою главную цель – перебраться в Альдейгью и найти Ульвара где-то близ Утгарда, – но осознала, что для нее совсем не все равно, как она расстанется с Эйриком. Если он, пусть и по-тихому, выгонит ее как обманщицу, то даже если все дальше пойдет благополучно – что еще вопрос, – стыд и досада от такого расставанья будут долго-долго саднить занозой в сердце. Эйрик был достойным человеком, и для Снефрид было важно сохранить свое достоинство в его глазах.

Снефрид всегда уходила спать раньше, и в этот вечер она не задержалась в гриде. Когда Эйрик вошел в спальный чулан, она уже лежала под простыней. Заслонка на окне была задвинута наполовину, приглушая яркий свет, но оставляя достаточно, чтобы Эйрик мог ее разглядеть.

Войдя, он прислонился к толстому столбу на углу лежанки и скрестил руки на груди. Снефрид села, подобрав ноги: нет смысла трусливо уклоняться от объяснения, притворяясь спящей. Не с Эйриком.

– Старая пряха, значит?

Голос Эйрика звучал спокойно, но Снефрид услышала в нем угрозу. Неудивительно, если он получил повод считать ее самозванкой – это ставит под удар его удачу, судьбу всей дружины, честь и жизнь.

– Я – настоящая твоя вирд-кона! – твердо ответила она. – Хравнхильд передала мне твою нить, свой жезл и научила всему необходимому. Она сама избрала меня себе в преемницы и уговаривала принять все это наследство чуть ли не всю мою жизнь. До сих пор, с того дня как мы впервые встретились, я не сказала тебе ни одного слова лжи, кроме того, что я – Хравнхильд. Я – Снефрид. Все остальное – правда. Я не самозванка. Ты уже должен был в этом убедиться.