Неделю назад мы расстались с Элиасом и Глаймом, а вот Халли рискнул остаться с другом. Он понимал, что его запросто могут обнаружить, но почему-то не паниковал и не суетился. И вообще, после ухода Хадры мужчина стал молчалив и угрюм. Наверное, жалел о содеянном, но я, честно говоря, не думала о них.

Мне предстояло смириться с грядущим горем. Будущее не всегда можно изменить, порой оно просто настает и бьет тебя с размаху снова и снова, не давая подняться с колен.

Я понимала, что нельзя рыдать, но сердце разрывало от боли. Наблюдая за тем, как мужчина рассказывает малышке о мире вокруг, как помогает ей неуклюже топать к яркому цветку, как трепетно прижимает к себе, сажая на колено, чтобы Любима могла изучить очередную добычу, я роняла тихие слезы, понимая, что так он с ней прощается. Малышка не запомнит его. Скорее всего, образ отца будет жить только в ее снах.

– Ты останешься на чуть-чуть?

– Нет, малыш. Не хочу тебя мучить, – отозвался он, не поднимая глаз.

– Бьёрн, – прошептала я и прижалась к нему. Зажатая между нами Любима начала заливисто смеяться. – Я не могу…

– Я не прошу тебя не плакать, – глухо произнес он, и перед глазами встала старая яблоня, под которой был похоронен Тема. – Ничего не бойся. Сердцем я всегда с тобой. То есть с вами, – он поглядел на дочку и выдавил кривую, дрожащую улыбку.

– Проводишь до дома?

– Конечно.

Отдал мне малышку, взял многочисленные сумки… Знакомая тропа казалась мне дорогой на казнь. Я старалась идти как можно ближе к Бьёрну, касалась его плеча, дышала им и не могла насытиться. Но мучительней всего было представлять мирную красоту усадьбы. Кто будет есть пироги и гонять на мотоцикле, как безумный? Кто спустится в погреб, любовно поглаживая банки и выбирая варенье для десерта? Любима подрастет и станет точно также облизывать ложку, и глаза ее загорятся яркими звездами, будут глубокими и добрыми, как у отца…

Мы расстались возле калитки, откуда было видно южную стену, поросшую плющом. Я знала, что дома кто-то есть, но не хотела знать, кто именно. Дыхание сбивалось, в носу щипало, и горло разъедала мучительная горечь. Я обняла Бьёрна.

– Не надо… дальше. Я… не могу. Если сейчас разрыдаюсь, Любима напугается. Я тебя люблю. Всегда буду любить. Возвращайся скорее, Бьёрн.

Его лицо расплывалось.

– И я тебя люблю, Тая. Ты – мое чудо, единственная настоящая радость. Твой свет поможет не заблудиться, и я вернусь… Я постараюсь вернуться.

Он не верил в свои слова, и я знала, что не должна ни о чем больше просить. Нет, он не вернется. Нужно пережить эти секунды, как-то справиться ради малышки.