– В таком случае нам – и это очевидно – требуются детали. И очень, очень быстро.

Дональд помялся.

– На вечеринке у Гвиневры Стил я видел сержанта Шритта, – наконец сказал он.

– Готов поспорить, что видели, – вздохнул Делаганти. – И все остальные тоже. Наверное, беднягу, по сути, нельзя даже винить, но мне он теперь бесполезен.

По его тону было ясно, что он не намерен распространяться, но он все же продолжил, задумчиво вглядываясь в лицо Дональда.

– Мне нужно было учесть, что вы не могли следить за новостями, – наконец сказал он. – Вам следует немедленно возместить это упущение, потому что с тех пор, как ятакангцы выступили со своим заявлением, многое изменилось. Чтобы дать вам приблизительное представление – умножьте реакцию Шритта на тысячу.

Чад Маллиган, вспомнилось Дональду – и это воспоминание показалось ему эхом сна, – умножал на миллион.

– Понимаете, к чему я клоню? Прекрасно. Желаю удачи и доброго пути. Или у вас есть еще вопросы?

Дональд покачал головой. Было совершенно ясно, о чем умолчал Делаганти: не важно, возможно ли осуществить оптимизацию, нельзя допустить, чтобы это произошло в Ятаканге.

Прослеживая крупным планом (15) Ноги наших отцов были черные

Прослеживая крупным планом (15)

Ноги наших отцов были черные

После приветствий, сестринских поцелуев, приглашений садиться и обязательных «Как поживаешь?» повисло полнейшее, если не сказать мертвое, молчание, словно Пьеру Клодару, его сестре Жанин или его жене Розали было решительно нечего сказать друг другу.

Этот дом в престижном районе Парижа, в двух минутах от Булонского леса, père[37] Этьен Клодар вынужденно купил по возвращении из Африки после обретения Алжиром независимости. Весь он, но в особенности salon[38], сохранил налет иной страны и иного континента. В планировке чувствовались североафриканские влияния: длинные диваны по стенам, ковер не на полу, чтобы по нему ходить, а на стене, чтобы им любоваться, низенькие столики, на одном из которых покоился сервиз из крохотных медных чашечек для кофе по-алжирски, каждая из которых примостилась в собственном углублении на латунном подносике с выложенными по кругу эмалью стилизованными арабскими письменами. В остальном же комната служила памятником тому, как представлял себе истинно парижский шик бывший колониальный чиновник Этьен Клодар, когда жарился на солнце варварской Африки: обои в цветочек, атласные шторы, два неуместно пухлых кресла с атласной обивкой.

Друзья Пьера говорили, что невозможно определить, отражает ли парижский дом личность своего хозяина или сама эта личность обусловлена домом.