– По числу твоих визитов к нам можно почти судить о состоянии твоих affaires du coeur[39].

– Думаешь, я хожу к вам, как к «стене плача»? – У Жанин вырвался горький смешок. – Может, и так… Но что же мне делать, если ты единственный, с кем я могу говорить начистоту? Между нами есть что-то, куда нет доступа чужакам. Это большая ценность. Я ею очень дорожу. – Она помолчала. – Розали это чувствует, – наконец добавила она. – Сам видишь, как на ней сказываются мои приходы. И это еще одна причина, почему я прихожу только тогда, когда мне это крайне необходимо.

– Ты хочешь сказать, она дает тебе понять, что ты тут незваный гость?

– Да что ты! Нет! Она сама любезность. Все дело в том, что она, как и все остальные на свете, не способна понять того, что сама не испытала. – Выпрямившись, Жанин ткнула киф-сигаретой в воздух, точно учительница в классную доску указкой. – Только вдумайся, cheri[40], как экспаты мы не уникальны! С тех пор как на этом старом, усталом континенте уничтожили границы, в одном только Париже национальностей, наверное, штук пятьдесят, и среди них немало тех – греки, например, – кому здесь живется намного лучше, чем дома. Как и нам.

– Дома? – повторил Пьер. – У нас нет дома. Он существовал только в фантазиях родителей.

Жанин покачала головой:

– Никогда не поверю, что они не радовались бы жизни в таком чудесном городе, как Париж, не будь они по-настоящему счастливы в реальной стране.

– Но они постепенно стали говорить только о хорошем. А о дурном забыли. Выдуманный ими Алжир сметен волной беспорядков, заказных убийств и гражданской войны.

– И все же фантазии делали их счастливыми. Этого ты не можешь отрицать.

Пьер со вздохом пожал плечами.

– Короче говоря, мы с тобой эмигранты не из страны, а из времени. Мы изгнаны из страны, которая исчезла еще до нашего рождения, страны, гражданами которой нас сделали, сами того не желая, наши родители. – Она помолчала, проницательными черными глазами всматриваясь в лицо брата. – Вижу, ты понимаешь. Я всегда знала, что ты понимаешь.

Подавшись вперед, она сжала его руку.

– Надеюсь, вы не завели опять про Алжир? – сказала Розали, входя с симпатичным кофейником, тщательно подобранным к медным чашечкам, выставленным на кофейном столике. Она задала свой вопрос так, словно пыталась обратить все в шутку. – Я Пьеру все твержу, Жанин: может, в былые времена там и было хорошо, но сегодня мне бы там жить не хотелось.

– Ну разумеется, – с натянутой улыбкой отозвалась Жанин. – В Париже и так достаточно скверно. Зачем отправляться в страну с еще более неумелой администрацией?