Обладая представительной внешностью, Пьер был не лишен элегантности: нервический худощавый мужчина, о тяге которого к музицированию можно было догадаться, даже не зная о великолепном инструменте, занимающем самый светлый угол гостиной. Еще даже не осматривая стойки с пластинками по обе стороны от узкого экрана старого голографического проигрывателя, нетрудно было бы предсказать, что он питает пристрастие к Дебюсси и Сати. Его черные волосы начали немного редеть. В молодости он, по тогдашней моде, ненадолго отпустил бородку, но несколько лет назад выбрил подбородок и щеки, оставив только аккуратные усики, подчеркивающие чувственный рот.

Семейные черты, придававшие ему возвышенный облик утонченного и потенциально слабого интеллектуала, его сестру Жанин делали почти красавицей. Как и он (и их родители), она была худощавой и смуглой, но кожа у нее была светлее, кость легче, а глаза больше. Ей исполнился сорок один год, но ее возраст могли выдать лишь мелкие морщинки у глаз и на шее, в остальном же она могла сойти за тридцатилетнюю.

А вот Розали была им полной противоположностью: с пышной грудью, пухлыми щечками, ясными фарфоровыми голубыми глазами и светло-русыми волосами. Обычно она была женщиной веселой, но – по какой-то причине, которую она силилась отыскать, поскольку ненавидела это как непростительную слабость, – присутствие в одной комнате ее мужа и его сестры разом словно бы лишало ее жизни, делая бесцветной и хмурой.

– Жанин! – воскликнула она в отчаянной попытке вернуть веселость. – Приготовить тебе кофе или, может, ты предпочла бы ликер?

– Кофе, если можно, – ответила Жанин.

– И, может, немного кифа? – предложил Пьер.

Взяв с одного из многочисленных кофейных столиков чеканную серебряную шкатулку, он поднял крышку, и комната наполнилась изысканным ароматом лучшего марокканского гашиша.

Не в силах скрыть желание уйти, Розали поспешила покинуть гостиную. Когда дверь за ней закрылась, Жанин, чуть подавшись вперед к поднесенной Пьером зажигалке, посмотрела на старомодные лепные филенки.

– Тебе, надеюсь, жизнь кажется не такой трудной, как мне, – сказала она.

Пьер пожал плечами:

– Мы с Розали ладим.

– Но семья – это же нечто большее, чем просто «ладим», – не без упрямства нажала Жанин.

– Ты поссорилась с Раулем, – сказал Пьер, назвав последнего из многочисленных любовников сестры.

– Поссорилась? Едва ли. В наше время уже не ссорятся. Ни у кого не хватает энергии. Но… это так не продлится, Пьер. Я уже чувствую, как копится разочарование.

Пьер откинулся на спинку дивана. Диваны он предпочитал массивным креслам, хотя, учитывая длинные ноги, в последних ему было удобнее.