Всплывали бессмысленные, обрывочные, лишенные контекста фразы, вспыхивали в его сознании и казались в его ситуации крайне важными, но бессвязными.
«Имя мне Легион».
«Имя мне Легион».
«Боюсь я греков, пусть даже дары приносящих».
«Боюсь я греков, пусть даже дары приносящих».
«Грехи отцов падут на детей их».
«Грехи отцов падут на детей их».
«Коль вам дано провидеть сев времен?»[46]
«Коль вам дано провидеть сев времен?»
«Не это ли лицо, что тысячи судов отправило в поход и предало огню все башни Трои неприступной?»[47]
«Не это ли лицо, что тысячи судов отправило в поход и предало огню все башни Трои неприступной?»
Силясь отыскать смысл в этих обрывках, он наконец пришел к тому, что, возможно, пыталось донести до него подсознание.
В наши дни триумф – это не отыскать красивую любовницу. Это иметь презентабельных бэбиков. Прекрасная Елена – во чреве, и всякая мать мечтает родить ее. Теперь всем известно, где она. Она обитает в Ятаканге, и меня послали ее отыскать, привезти домой или сказать, что ее краса – ложь, и, если потребуется, превратить ее в ложь, – с помощью кислоты. Хитроумный Одиссей притаился во чреве коня, и троянцы открыли ворота и ввели коня внутрь, в то время как Лаокоона и его сыновей задушили змеи. Змея обвилась вокруг моего лба, и если она сдавит сильнее, то у меня треснет череп.
В наши дни триумф – это не отыскать красивую любовницу. Это иметь презентабельных бэбиков. Прекрасная Елена – во чреве, и всякая мать мечтает родить ее. Теперь всем известно, где она. Она обитает в Ятаканге, и меня послали ее отыскать, привезти домой или сказать, что ее краса – ложь, и, если потребуется, превратить ее в ложь, – с помощью кислоты. Хитроумный Одиссей притаился во чреве коня, и троянцы открыли ворота и ввели коня внутрь, в то время как Лаокоона и его сыновей задушили змеи. Змея обвилась вокруг моего лба, и если она сдавит сильнее, то у меня треснет череп.
Когда стюард в следующий раз прошел мимо, он сказал:
– Принесите мне что-нибудь от головной боли, пожалуйста.
Он знал, что просить следовало именно это лекарство, но все же ему казалось, ему нужно было попросить панацеи и от боли в желудке тоже, потому что все спуталось: мужи в животе деревянного коня ждали часа своего рождения, чтобы начать разрушать, и родовые боли, и Афина, родившаяся из головы Зевса, и Время, пожирающее своих сыновей, да и сам он был не только во чреве коня/экспресса, но и действительно собирался предать город в руки его врага, а врага – в руки города… Единая скручивающаяся спиралью ветвь шиповника-боли, а на каждом шипе колючий образ, царапинами выталкивающий его в иные времена и иные места.