Ферот жив, а он — мертв. Ферот — для себя «я». «Он» для него — Ахин.

Раскинувшись на грязном полу, епископ медленно выдохнул.

— Ты здесь? — прохрипел он, сплюнув кровь.

Никто не ответил.

— Слышишь? Я все понял.

Епископ еще не до конца определился — обращался ли он к себе или же к изувеченному трупу в камере. Так или иначе, оба промолчали.

— Прости меня. Я виноват перед всеми вами. Мой народ виноват. Моя страна. Вера. Свет…

Ферот не знал, прошла ли боль, ведь вся левая половина его тела потеряла чувствительность. Он с трудом приподнялся и посмотрел на парализованную руку. В полумраке подземелья она казалась черной, хотя вторая оставалась по-атлански бледной. Похоже, кожа епископа частично приобрела угольно-серый оттенок. Как у сонзера. Как у проклятых.

— Теперь я знаю. Я все исправлю. Подведу итог.

Одержимый атлан понял, что видит только правым глазом. Его сущность как будто отторгала пораженные Тьмой части тела. Но он все же смог встать с пола, хватаясь рукой за ржавую решетку, и медленно поковылял по коридору к выходу.

— Спасибо, — пробормотал Ферот, так и не оглянувшись. Он не осмелился увидеть себя, распятого на стене тюремной камеры.

— Ахин? — послышался слабый старческий голос. — Это ты?

Епископ не мог не узнать Киатора, хотя раньше никогда не встречался с ним лично. Если не считать то время, что старик провел с ним, заботясь, воспитывая и обучая его. Только благодаря ему Ферот смог выжить, когда от него, одержимого младенца, отказались кровные родители.

«Нет! Это не мои воспоминания. Я не Ахин. Нет ведь?..»

Атлан остановился, чтобы отдышаться. Мысли снова спутались, сворачиваясь в клубок нераздельного сознания. Но он не мог сосредоточиться и прийти в себя, ему мешало странное и незнакомое чувство. Наверное, Ферот был искренне рад встрече с названным отцом, хотя по атланским обычаям отношения между родителем и ребенком представлялись чем-то вроде делового сотрудничества, ибо все они — возлюбленные дети Света. Поэтому епископ не понимал своего облегчения, увидев Киатора живым.

— Ты… — пожилой сонзера подслеповато прищурился, силясь разглядеть фигуру в коридоре. — Прошу прощения, я обознался.

«Все верно. Я не Ахин», — убедился Ферот. Это одержимый был рад встрече с Киатором, а не он. Впрочем, с чувствами спорить гораздо сложнее, чем с воспоминаниями.

Подволакивая непослушную ногу, епископ подошел к запорному механизму на стене. Ухватившись рукой за ворот, он с усилием провернул его, едва сохраняя и без того нарушенное равновесие. Массивная ржавая щеколда сдвинулась с таким скрежетом, словно намеревалась этим звуком раскрошить зубы. Дверь камеры открылась.