Становилось неприятно. Становилось холодно. Она не могла дышать.

Теперь она поняла: эти фиолетово-зеленые усики все же дотянулись до нее… целая гуща, которая распускается на стенах колодца, лианы и побеги растений, корни, которые овивают ее и душат… один из них обмотался вокруг шеи и даже остановил падение, но едва ли можно было сказать, что так Фиона и хотела, потому что колодец не переставал ее затягивать, а петля врезалась в кожу, сжимала горло, перекрывала дыхание…

И вдруг она проснулась. Боль полностью ее разбудила. И в ту же секунду охватил ужас. Ощущение, что ее что-то душит, – настоящее.

Фиона ясно чувствовала звенья цепи, врезающиеся в шею. Более того, она точно знала, что это за цепь. Перед сном она не стала снимать ее в надежде, что информация, которой она окутана, проникнет и в сны. Пока она беспокойно вертелась на неудобном диване, цепочка, должно быть, зацепилась за что-то, за подушку или за подлокотник, и теперь душит ее.

Ей хотелось проснуться и освободить шею. Хотелось кричать, но она не могла издать ни малейшего звука; не могла разлепить веки или пошевелить рукой; была будто бы оторвана от тела. Воздух с трудом проходил через сжатое горло… еще удавалось, она еще могла вдохнуть, но петля все стягивалась, царапала ее кожу так, что слезы прыснули из глаз… «Помогите… помогите, кто-нибудь!» – кричала она мысленно изо всех сил, но тело оставалось парализовано, а губы немы…

* * *

С

овременный жилой комплекс, похожий на тот, где жил Джерри: бесконечные ряды квартир и столбцы окон, композит и стекло… стрельчатая кривая фасада, разбавленная маленькими трапециевидными балконами. Камёлё видела нужное окно так ясно, будто за ним и правда разгорался пожар. Она не теряла времени. Сейчас было неуместно задерживаться из-за ползанья по громоотводу и осторожного подтирания протонации. С помощью левитации она поднялась наверх и запрыгнула на балкон.

Французское окно было открыто. Камёлё ожидала увидеть спальню, но это была скорее гостиная: конференционный столик, телестена, все эти вещи; и диван. Женщина спала на нем, как какой-то пьяница, изгнанный с супружеского ложа. На ней – лишь одеяло. Голова откинута назад, на шее петля. Она задыхалась.

Камёлё направилась к ней. Инстинктивно хотела ей помочь, но последний шаг вдруг погрузил ее в волну воздуха, обжигающего лицо – тяжело сказать, холодом или жаром. Глеевари замерла. Это напоминало кров. Пузырь отчуждения. Серебристый холод?!.

Его присутствие действовало парализующе. Он превращал воздух в жидкую эфемерную субстанцию. Очертания предметов расплывались. Вот так вблизи, когда Камёлё вошла в его поле действия, казалось, что диван колеблется, а одеяло медленно стекает по телу женщины, будто язык густого теста. Потолок поднялся на немыслимую высоту, как готический свод. Камёлё смотрела на звенья цепи, врезающиеся в горло этой бедняжки… на поднятую кверху часть, теперь скрученную, словно прядь волос, намотанных на палец, то есть цепь и правда душит… и на амулет, который парит в воздухе над ее лицом, словно голова танцующей змеи. Камёлё уже протягивала руку, чтобы схватить его и сорвать с незнакомки, но в последний момент замерла. Все инстинкты предупреждали ее. Это обманчивая тишина и фальшивое спокойствие.