Камёлё пятится. И вдруг понимает – для чего служит амулет, какое соединение открывает – и что ей не давать себя заметить, уж тем более узнать. Она ищет пути к бегству… но в месте без направлений такое понятие не имеет смысла: нет никакого Здесь или Не Здесь. Чужой голос, острый, словно вспышка рентгеновского излучения, достигает ее.

– Ты не отвечаешь! – взрывается голос из небытия. – Избегаешь обязанности! Не исполняешь приказа, который я дал тебе!

Камёлё чувствует вражду, почти ненависть; непримиримую волю, которая отнимает у нее место, выталкивает ее отсюда, расширяется в ущерб ей, заставляет уклоняться, унижаться, погрузиться в себя… отступать, все отступать, отступать без конца и за все границы. Камёлё парализована ужасом. Этому невозможно сопротивляться. У нее нет тела, но она чувствует оковы, которые тяготят ее и тянут к земле… несуществующий каменный пол, на который натыкается ее несуществующая голова, пока из ран на спине так ощутимо и по-настоящему течет кровь; она на Ӧссе, конечно, как она могла забыть, как могла убеждать себя в ином?.. Ее снова спрашивают, снова допрашивают по церковным законам, как вчера, позавчера и столько дней… ведь она пособничала святотатству, подняла руку на самогό верховного жреца и виновна, все знают, что она виновна, и сама она это знает. Свист кнута. Краткие фразы на ӧссеине. Резкий свет, впивающийся в глаза. Вопросы. Вопросы! Она думает, что не может ответить, не может выдать Луса, его – никогда… но ее воля рвется словно гнилая нить, и губы заговорили бы, если бы только начали существовать.