Им назначили аудиенцию в одной из монастырских комнат. Это была бывшая комната Ламы, который бывал здесь совсем редко, а ученики так боялись что-нибудь изменить в ее пространстве, что заходили сюда лишь затем, чтобы вытереть несуществующую пыль. Поэтому груды свертков, книг, увенчанных тряпочками, разорванными кусками кхадаков, парчой, лежали разбросанными тут и там. Казалось, они занимали все свободные поверхности, и чтобы поставить чашку, приходилось отодвигать целую груду застарелой бумаги. Конечно, настоятель был этому недоволен. Мастер Чова уже давно не прикасался к книгам, лишь по вечерам бубня про себя сутры, многие просто по памяти. Так же давно он уже не считал комнату своей, ютясь по прибытию в углу на полуразвалившейся кровати со старым, продавленным до дыр матрасом, укрытым как одеялом из бывшей красно-коричневой монашеской накидки. В комнате размером не больше двенадцати квадратов, он занимал только один угол, в котором ел, спал, медитировал, размещал подношения, звенел колокольчиком и стучал маленьким барабанчиком63. И для всего этого ему было достаточно разве что полутора метров. Хоть абсолютно все осознавали ненадобность вещей, размещенных в этих стенах с облупившейся краской, точно таких же, как общая монашеская спальня, где просыпался Ринчен, но рука каждого из них замирала перед тем, как тронуть здесь хоть что-то. Поэтому в очередной раз заходя сюда с наполеоновскими планами, настоятель снова и снова вертел по сторонам головой, от чего становился похожим на потерянного голубя, любовно проводя рукой по древним манускриптам, иногда так нужными в центральном зале, и поднимал руку вверх, приказывая и без того бездействующим помощникам остановиться и покинуть комнату. И так вновь и вновь. После этого проходил месяц-другой и у него опять начинало зудить все же сделать то, от чего их останавливала невидимая сила. Напуская на себя тучи деятельной активности, он бодро поднимал первых попавшихся на глаза послушников и снова входил в эту комнату, окутанную застывшим временем. И снова останавливался в дверях, лишь краем глаза отмечая про себя то, как невластно здесь время, и что даже пыль не в силах покрыть собой эти пожелтевшие письмена.

Теперь же в комнате теснились четверо. Сам мастер, его помощник раскрасневшийся Ринчен, строгая Харша, как всегда в черной кружевной юбке в пол, туго затянутом не горле жакете, который так сильно обхватывал ее руки и туловище, что казалось, она состоит из костей, а рядом с ней мрачный Аймшиг, такой же как всегда, только в тибетском традиционном наряде с приспущенным правым рукавом.