Но нет. Как оказалось, причем довольно быстро – может. Еще как может. Неизвестные злодеи украли предыдущие мешки, камни были раскиданы как попало, словно уже старались не так сильно, а посреди будущей ступы кто-то навалил огромную кучу. Харша в бессилии опустилась на камень. Было так обидно, словно ей при всех плюнули в лицо. Гнев распирал ее щеки прилившей к потному лицу кровью. Руки потряхивало мелкой дрожью. Ей казалось, что если бы сейчас она поймала того, кто это сделал, то порвала бы на кусочки. От злости хотелось реветь словно дикий медведь. Она чувствовала, как зубы стиснулись настолько, что заскрипели, а пальцы выдавили на ладонях красные отметины. Она старалась. Все-таки старалась взять себя в руки, дышала, терпела, как учил ее гуру. Застыла как дерево, лишь бы не дать гневу выйти. И правда, вскоре после этого, пришло отчаяние. Разрыдалась. Была же надежда на эту ступу. Нет ничего в мире, что вылечит ее, но может хоть это бы помогло… От гнева и жалости к себе осталась без сил, будто мимо проходил Аймшиг. Как же было, что лишь десять минут назад она ощущала себя такой легкой и чистой. А теперь… От нервов пятно на левой руке заболело, запульсировало. Горело и жгло, будто раскаленное железо. Хотелось сдаться, прям сейчас. Просто лечь на землю и умереть. Но раз жизнь так тяжела, разве будет легкой смерть? Она уже поняла, что для нее в этом мире нет ничего дармового.

Застыла как изваяние. Оледенела внутренне. Просидев так пол часа или около, безмысленно, поникше брела к реке. В такие минуты больше всего хотелось стать собой, так надоели эти ноги. С ними и скорость ни к черту, но нет, нельзя. Поэтому она продолжала плестись по пыльной каменистой дороге, подметая землю черными кружевными юбками. Когда ей становилось невыносимо – всегда шла к реке или ручью, будто им можно доверить все свои тайны и страхи. Родная стихия звала к себе. Ровно как в ту ночь, когда по тайному ходу скользила в царские купальни, где следила за изумрудными отблесками воды, подсвеченными насквозь изнутри ранним солнцем, утешаясь от слез, пока не пришел мыться Селдрион с разбитым в кровь кулаком. Уже тогда значит был неравнодушен. Почему она только сейчас вспомнила про его руку? Значит уже тогда…

В одиночестве и тишине память обостряется. Идешь себе, идешь, а такие моменты приходят на ум, из неоткуда, будто всплывают из глубины так ясно, словно нет ничего вокруг, и ты на машине времени перемещаешься в тот самый момент. Переживаешь его снова. Анализируешь. Отпускаешь. Когда-то застреваешь, и он потом еще долго играет в мыслях ностальгией или радостью, может виной, а иногда и горем.