– Ну что ж, обычный разговор, в обмен на дочку. Как тут не согласиться. Ох уж эти средневековые обычаи. – С каким-то плохо скрываемым удовольствием заметил Рихард. Камал разбил рукопожатие, знаменуя начало пари.

Чтобы уравнять состояние перед состязанием, Рихард настоял, чтобы старик выпил еще три рюмки, ибо уже не помнил точное количество выпитого. Хозяин радовался выпавшей удаче и крупному заработку, Харша с тревожным любопытством наблюдала весь этот цирк, Пхубу сел к столику в пол оборота стараясь их не замечать, а Камал и Томас завели свой отдельный разговор. Индус до последнего не хотел сдавать свои вожжи ответственного по развлечениям, и обратив внимание как заскучал второй путешественник, начал задавать настойчивые вопросы, в надежде, что внимание к своей персоне может порадовать Томаса.

Они пили рюмка за рюмкой некрепкую тибетскую самогонку. Видя, во что постепенно превращается его тесть, Томас поднялся и шепотом попросил бармена разбавлять приносимый алкоголь. Харша смотрела на Рихарда уже не с отвращением, а с жалостью. Азартная страсть, с которой он рисковал внезапной остановкой сердца лишь для того, чтобы потешить свое самолюбие, превращала его в ее глазах в горделивого карлика духа. А ведь то был обычный человек. Как забыла она о пороках общества, общаясь лишь с монахами, видя их целомудренную чистоту. Видать из-за того и поддалась мирским страстям, обещающим счастье земное. Ведь все, кто не отдал себя служению наивысшему, так или иначе и есть этот Рихард. И даже Церин. Может сейчас не такой, но станет таким. А как же тот толстяк? Он спросил ее. Тот толстяк, что был на службе у нее дольше, чем она знала Селдриона. Ещё до того, как спасла Владыку от яда, а тот в обмен пообещал ей любое желание. Прямо как сейчас. Любое желание. Аймшига пригрел Сафала, поручив ему приглядывать за Харшей. Помогать ей. И сколько лет он с преданностью верного пса защищал, охранял её. Думала, что они друзья. Но даже если Аймшиг делал всё не по своей воле, то важно ли это? Главное делал. Скрепя зубами исполнял все её просьбы, даже больше. Проявлял инициативу. Ведь он сам пошел в комнату Марианны, чтобы забрать амриту. Рисковал быть убитым охраной или самим Владыкой. Ведь решил тогда, что этот поступок сможет защитить её от расправы отца. Значит не всё делал за деньги. Значит даже Аймшиг способен на благородство. А она перечеркнула последним его поступком их многолетнюю дружбу. Оставила в прошлом заслуги. Привязанность сменяется гневом… Вот именно! И кто может гарантировать, что сделай Церин нечто претящее ей, и очередная привязанность не обернется отторжением. Кто знает… А она поставит на кон своё счастье всех следующих жизней. Обменяет слиток золота на фантики. Какая-то дешевая лотерея получается. И гнев сменится привязанностью… Она взглянула на Рихарда. Может вообще вся эта история лишь очередной урок, преподанный гуру? Когда незнакомец поднял тост в её честь часом раньше, разве не искривляла ее губы гримаса отвращения? И вот она уже сидит и размышляет о том, что же заставляет человека так много пить? Она представила себя на месте немца. Просто немыслимо! А ведь возможно он просто болен. Так же болен как та собака, как Джолма. Болен своей несчастностью, болен своим одиночеством. Ей страшно захотелось поговорить с ним, выяснить причину этой раны. Действительно ли все так, как говорил Томас? Только лишь из-за происшествия пьет Рихард? И стало вдруг стыдно, ужасно стыдно, за то отвращение, что она испытывала к нему, за то показушное презрение и высокомерие. Разве будешь ты бить больного горячкой, если он в бреду своем обозвал тебя последними словами? Разве станешь распаляться, желая отомстить немощному? И Харша вновь ощутила то теплое чувство, что в последнее время так часто накатывало на неё. В текстах говорилось – возлюби всех существ, ведь они были твоими матерями, отцами, братьями и сестрами в бесконечных скитаниях в сансаре. Но она никогда не могла этого понять. Эти слова оставляли её сердце безучастным. В своей семье она была в гладких отношениях только с матерью, и то лишь до определенного возраста. Поэтому такой подход с ней не работал. Ведь она не Марианна, которая ради своих родителей даже Селдриона могла бы бросить. Но теперь, глядя на Рихарда, она поняла, что можно возлюбить всех существ и наоборот. Как мать любит свое дитя. Ведь сейчас у неё не осталось никаких рамок, чтобы считать себя нагини, женщиной или считать его человеком, мужчиной. Был лишь несчастный ребенок и мать, что изо всех сил желает ему добра, которая ищет в своей голове хотя бы одно нужное слово, способное утешить, дать силу, направить прочь от страданий. Как-то она хотела стать матерью Тулку. Но то ведь было совсем другое. Сейчас прежнее желание показалось ей окрашенным гордостью. Она хотела гордиться. Хотела самого лучшего, самого ценного ребенка, чтобы и дальше тешить свое эго. А что, если твой ребенок такой? Другой? Бандит или алкоголик. Вот он сидит здесь. Уставший от жизни, старый, морщинистый. И лишь по своей болезни забывает, что ты его мать, и смотрит с похотью. Бедное дитя в бреду горячки…