— Агни, — воззвал к Горынычу Роман, по-детски решив попробовать все сначала.

Ноль. Теперь остается только выть. Или идти. Ни то, ни другое не воодушевляло.

Пробовать.

Но уже нечем. Разве что… И Ромка, проведя рукой по саднящему боку, нащупал лоскут «плевой шкуры». Этот слезал болезненно, чересчур болезненно. Деримович даже застонал и впервые услышал в этом туннеле эхо, только почему-то инвертированное, больше похожее на смех: не «ах-ах-ах» возвратило ему эхо, а «ха-ха-ха». Но он уже привык — чего только не случается по эту сторону «⨀».

Шкура далеко не пролетела — сноп пламени превратил ее в легкое облачко. Даже пылинки не осталось.

Он готов был поклясться, что на сей раз никаких вздохов не издавал. И не смеялся. Тогда откуда же это глухое «ах-ах»?

— Хитрожопа попа Апопа[248], — вслед за «ахом» услышал Роман безрадостный голос, — хитрожопа.

Вот оно в чем дело! Это Горыныч причитал, выдав себя тем, что сожрал шкурку вместо недососка. А хитрожопому Ромке, как польстил ему гад, по крайней мере стало ясно, что силой и скоростью здесь не пробьешься. Только хитростью — правильно подметил супостат. Ну а если и от меда не сладко, можно и мед подсластить. Или, как поведал ему один романтичный вышибала-терминатор времен кудрявой молодости: «Двойной отдачей долга не испортишь».

— Агниамет, — твердо сказал Деримович и бесстрашно развел руки в стороны. Видеть его решительно было некому, но все равно, жест получился красивым, как и смысл пароля: «Огонь истинен».

И четыре пламени вырвались из бетонной стены и впились синими языками в противоположный край туннеля. Сработало! Роман взволнованно дышал, не опуская напряженных рук. Но это только половина успеха. Если второе отрицание не сработает, ему останется надеяться только на то, что он видит кошмарный сон, из которого вот уже битый час у него не получается проснуться. А если сон его устроен так, что пробуждение наступит лишь после того, как его пожрет пламя или раздавит змей? Вот тогда он и проснется: в холодном поту, дрожа от ужаса, с криком «мама!».

— Гниамет, — сведя над головой руки, тихо выговорил кандидат.

Ничего. Смертельная плазма все также посвистывала в четырех цилиндрах.

Пипец окончательный.

— Ха-ха! — выкрикнул Деримович, не опуская рук.

Он замер, прислушиваясь. Плазма шумела ровно и стабильно, как газовая печь крематория. Если уж выбирать, то смерть быструю и чистую. Так думал Роман Деримович, он же Ромка Нах, мнивший себя Амором Ханом, делая решительный шаг к огненному искуплению.

* * *

После своеобразной гримерной галерея Храама поднималась вверх. Обстановка постепенно стала приобретать иной вид. Какой именно, зависело от статуса адельфа и степени его посвященности. Все отмерялось в строгом соответствии с принципом «каждому — свое».