– Ну, да, мужики какие-то корячились.

– Вот это и были служащие банка с континентальными, как они говорят, закупками.

– Не густо, однако…

– Так я же и говорю, что это только для того, чтобы вложить наши с вами и других туристов бумажки во что-нибудь более или менее ценное. Остальное они всё сами делают или выращивают. Им вполне хватает.

– Получается, принимая мировые валюты, они нам что-то вроде одолжения делают?

– Не в ущерб себе, разумеется, но по сути, да, одолжение.

Я почесал лоб. Рассказанное за несколько минут Пеппи сильно пошатнуло мои представления об известном мне до сих пор мире.

Тем временем наше судёнышко покинуло пределы бухты и, неторопливо тарахтя маломощными моторами, вышло в открытое море. Я смотрел на удаляющийся берег. У меня возникло странное ощущение того, что вместе с берегом за кормой остаются все мои прежние невзгоды, радости и переживания. За кормой оставалась моя прежняя жизнь.

– Пойду прилягу, – сказала Пеппи. – У меня противный организм: поначалу всегда укачивает. Через час-другой привыкну – всё пройдёт.

– Помочь?

– Нет, спасибо. Оставайтесь, подышите. За обедом увидимся.

Она ушла, по пути кивая знакомым и что-то им говоря, то и дело оглядываясь в мою сторону. Как скоро выяснилось, благодаря ей и Мирогону, не прошло и десяти минут после отплытия, а на судне уже все знали о том, кто я и зачем направляюсь во Фрисландию. Никаких серьёзных неудобство мне это не доставило, никто не бросился со мной знакомиться, однако я почувствовал обращённое на меня осторожное внимание окружающих и внутренне тоже притаился.

Вместе с тонкой полоской береговой линии пропало и солнце, окутанное плотной дымкой тумана. Скоро стало казаться, что мы не морское, а воздушное судно, плывущее сквозь густые облака. Ощущение было очень непривычным и не очень приятным. Я всё не мог вспомнить, в каких фильмах вот так же нежданно-негаданно корабль с героями оказывался в тумане, населённом всякими жуткими существами либо служащем преградой между двумя мирами. Вероятно, во многих. Судя по экипажу и пассажирам, ничего экстраординарного не происходило, но мне всё равно было как-то не по себе. Я даже отошёл подальше от борта, а потом и вовсе последовал примеру Пеппи и удалился к себе в каюту, где, не раздеваясь, завалился на койку и стал лежать, глядя на молочно-белый кружок иллюминатора.

Размышляя над тем, что узнал нового об острове, незаметно задремал, а когда проснулся, то не сразу сообразил, сколько прошло времени. Оказалось, каких-нибудь минут десять, хотя во всём теле появилась замечательная бодрость, а голова прояснилась.