– Что будем делать? – спросил Конрад, устало прислоняясь к стене и выключая фонарик.

– То, что мы тут понатворили, с точки зрения наших порядков неправильно. Даже если бы мы нашу пропажу нашли, за такое самостоятельное вторжение нас бы не похвалили. А теперь мы выглядим просто взломщиками.

– Ты думаешь, старуха пойдёт качать права к здешним старейшинам? Что-то я очень в этом сомневаюсь.

– А близнецы?

– Ну, не знаю, как у вас, а у нас бы к заявлениям людей, которые сами недавно проходили как подозреваемые в краже, отнеслись бы скептически.

– Если они обратятся к совету, их жалобу обязаны рассмотреть. Нас с тобой допросят. И если правда вскроется, нам не позавидуешь. Тем более что фотографии похищенных артефактов по-прежнему висят у нас на сайте, а про пропажу я никому громко не заявлял. Не хотел поднимать лишнего шума. Обстоятельства, увы, против нас. Остаётся действовать, как действовали: самостоятельно, никого не привлекая, на свой страх и риск. Но близнецов, – прервал я сам себя, – я убивать отказываюсь, если что. Мы их можем запугать.

– Мы их уже запугали, не сомневайся. Если ты сейчас этого Рихарда развяжешь, он обязательно улучит момент, чтобы проткнуть тебе ножом бок или шею из-за угла, но жаловаться он на нас не пойдёт, помяни моё слово.

При свете единственной свечки у меня в руках лицо Конрада казалось зловещим. Сначала я даже не понял, в чём дело, но когда присмотрелся, до меня дошло: он сдерживает улыбку. В нашей безысходной ситуации это выглядело по меньше мере неуместно. Я уже подумал, что переоценил своего нового партнёра, во всяком случае, его моральные качества, когда он сунул руку за спину, отлип от стены и извлёк то, что всё это время там прятал: небольшого размера книжицу в кожаном переплёте.

– Вот, на, полюбопытствуй, – сказал он, протягивая её мне. – Похоже, мы всё-таки не зря сюда заглянули.

Книжица выглядела старой, очень старой. Переплёт был тщательно прошит по краям толстой дратвой, как ботинок. Страницы пожелтевшие, потёртые временем и пальцами. А на них – странные рисунки, причудливые схемы. Одни – идеально проработанные до мельчайших деталей, другие – больше похожие на торопливые наброски, передающие лишь общую задумку. Выполненные в разной манере, очевидно разными авторами, они сопровождались короткими или, наоборот, пространными текстами, тоже явно написанными не одной рукой. Более того, поднеся книгу к поближе к свече и присмотревшись, я убедился в том, что тексты и даже отдельные предложения отличаются по языку. Часть была написана на нашем, правда, тоже читалась невнятно, как будто слова кто-то специально искорёжил, а часть – незнакомыми мне значками, похожими на иероглифы. Только не на китайские или корейские, которые, думаю, я бы всё-таки узнал. Значки имели вид треугольников или пирамидок, вписанных в прямоугольники или их образующие и соединённые точками и линиями. Я бы никогда не подумал, что это запись слов, если бы целые строчки и параграфы этих геометрических фигурок ни были вписаны в более понятный текст.