Совет, как и всюду, представлял собой большую залу со столом в центре, окружённым внушительного вида креслами, больше похожими на деревянные троны, и несколькими рядами менее презентабельных стульев вдоль стен. Сами стены были по традиции увешаны щитами и оружием, напоминая геральдические гербы английских замков с той лишь разницей, что изготовлены они были не для украшения и не раз побывали в деле, о чём свидетельствовал их аутентичный, то есть весьма потёртый и побитый вид. Оказалось, что в зале нам делать особо нечего, и хранитель повёл нас вереницей по узкой винтовой лестнице в стене позади потайной двери, прикрытой чем-то вроде средневекового гобелена. По лестнице мы поднялись на второй этаж и вышли в галерею под самым потолком залы. Здесь нас встретили старые сундуки и полки с архивами. Не скрою, я был приятно удивлён, поскольку обычно даже в городских советах не встретишь книг и манускриптов, а здесь передо мной была целая маленькая библиотека.

Песталу Нарди на вид было лет шестьдесят, что выдавала седина редеющих волос. При этом рыжая окладистая борода оставалась ею не тронутой и отчасти даже молодила его. Говорил он негромко, вкрадчиво и обдуманно, так что его было одно удовольствие переводить.

Когда мы расположились прямо на сундуках, он уточнил, знакомы ли мы с легендой об Элинор. Все дружно закивали, а Роналд поинтересовался, не завалялся ли где-нибудь тут её портрет, поскольку он был бы не прочь на неё взглянуть и оценить правоту молвы. Хранитель одобрительно мне кивнул и сказал, что буквально на днях ему самолично посчастливилось сделать открытие, подтверждавшее легенду, а если быть до конца точным, пусть и не скромным, то превращавшее легенду в быль. Открытие это он сделал настолько недавно, что о нём пока никто ещё не знает, но скоро услышит вся Фрисландия. С этими словами он встал, открыл крышку сундука, на котором сидел, и осторожно достал то, что мы сперва приняли за деревянную шкатулку. Выяснилось, что это никакая не шкатулка, а две потемневшие от времени дощечки формата книги, между которыми было зажато несколько дюжин страниц на пергаменте, то есть на телячьей коже, прошнурованных с одной стороны яркой тесьмой. Пестал пояснил, что тесьму эту он был вынужден продеть сам, потому что изначально листы с обложкой держались на кожаных шнурках, которые от старости совсем сгнили и буквально рассыпались у него в руках. Кожа страниц была чем-то предусмотрительно пропитана, поэтому до сих пор не утеряла прочности и даже гибкости. Но всё равно нужно быть максимально аккуратным. Мы повскакивали на ноги и сгрудились вокруг него, а он осторожно раскрыл створки обложки и начал медленно листать содержимое, чтобы всем было видно. Листы пергамента тоже были тёмными, почти чёрными, а надписи на них сверкали, как будто выведенные золотом. Для остальных зрителей это был просто набор закорючек и рисунков, но мы с Фрианой узнали наше фрисландское письмо, хоть и страшно архаичное. Буквы поначалу выглядели слишком большими, как в детских букварях. По мере продвижения к концу они уменьшались, складываясь в слова и предложения.