– Тебе нужно отдохнуть, Олаф, набраться сил. Мы обо всём обязательно поговорим.

– А испытание я прошёл?

– Прошёл. Тот, кто не проходил, навсегда остался там.

– Как? – приподнялся я.

– Я всё расскажу. Всему своё время. Сейчас главное, чтобы ты поправился, – он наклонился, поцеловал меня в лоб и ласково, как ребёнка, погладил по голове, – поспи, и ни о чём не беспокойся.

От его прикосновения стало так спокойно и уютно, что я мгновенно уснул.

В больничке у Харитона я провалялся неделю. Нет, у меня не было никаких серьёзных травм физических или психических, но первые дни я чувствовал себя таким слабым, что с трудом поднимал руку. Восстановление жизненной энергии происходило быстро, и уже через четыре дня я собрался к себе в обсерваторию, но Харитон чуть не силой удержал меня. Хотя сам выглядел больным, но на все мои советы отдохнуть и самому подлечиться, только недовольно морщился. Я был ужасно рад, что у меня появился друг. Мы не откровенничали, но каждый из нас знал, что может доверять другому как себе и положиться на него в любой момент.

***

Из поселковой больнички я пошёл в монастырь к отцу Ануфрию. Был тот погожий октябрьский денёк, когда природа, как стареющая женщина, щедро разукрасилась и принарядилась, пытаясь удержать исчезающую жаркую красоту лета, которое спокойной и уверенной роскошной негой, сменило юное весеннее буйство звуков, запахов и чувств. И теперь осенью природа словно снова впадало в весну, стремясь буйством красок повторить пьянящую юность, но у неё это плохо получалось: не могла зрелая красота стать вновь хрупкой трепетно-нежной. Да и надо ли это? Сейчас неделю – две она – царица: ослепительно яркая, пышно щедрая, и нет на свете ни одного оттенка цвето-чувства, которым бы она умело не играла.

На душе у меня было то спокойное умиротворение, которое бывает после успешно завершённого трудного дела. Единственное, что червоточиной свербело было то, что я должен сказать отцу Ануфрию.

В храме старца не оказалось, и я пошёл в гостевой домик выпить чаю и расспросить о нём. Послушник-монах налил мне душистого травяного настоя и указал дорогу в келью отца Ануфрия, где он обычно бывал в это время. Келья находилась в деревянном одноэтажном здании общежития монахов, которое занимало всю северную сторону монастыря почти у самой горы.

Длинный узкий полутёмный коридор освещали два оконца в его концах да редкие горящие свечи в простенках между десятками одинаковых дверей. На каждой двери распятие, под которым табличка с именем монаха. Пройдя весь коридор, я увидел на последней двери надпись «Отец Ануфрий», осторожно постучал и прислушался. Тихо. «Да! Монах же говорил, что нужно сказать специальные слова. Как там», – задумался, вспоминая, и произнёс вслух: