— Кукушка.

— Да. Контрнарратив. Возможно, он уже есть в вашей записи.

— Значит, если кто-то это уже сделал…

— Если это сделано хорошо, вам будет нелегко узнать, какие нити изначально принадлежат ей, а какие — группе дознания. Никак не узнать. Если бы вы могли это сказать с уверенностью, она бы тоже смогла.

— Но она может заподозрить.

— Да. Появятся образы диверсии, обмана.

В голове Дианы Хантер находился троянский конь, и вопреки всему она об этом знала, о да. Инспектор набирает полную грудь воздуха и загоняет его под диафрагму: перезагрузка черепного нерва. Тошнота отступает.

— Да, — повторяет Пахт. — Если она дошла до этой точки, могла бы предвидеть и такой ход. Могла бы выделить под него место, надеяться парировать этот удар. Чем легче сознание принимает дополнительную нить, тем быстрее она присваивается.

И тем быстрее перегруженный разум Дианы Хантер развалится на части. Тем меньше времени до того, как она умрет. Когнитивное истощение — арифметическая прогрессия? Или геометрическая? Сколько часов жизни ей стоил бы еще один нарратив?

— Зачем она это сделала?

— Вы меня спрашиваете?

— Я спрашиваю, нет ли указаний на это в знаках.

— Ха. Все-таки вы решили сделать из меня гаруспика, чтобы читать истину по ее кишкам.

Мы обе это делаем. Но Нейт не говорит этого вслух. Она просто ждет. Пахт прикрывает глаза, сводит пальцы пирамидкой, будто ищет ответы в неровностях собственной кожи.

— Это все отвод глаз, наперсточничество. Сплошное мошенничество с обеих сторон. Какой бы наперсток ни выбрал дознаватель, он окажется неправильным, но можно заставить ее играть снова и снова, пока она не ошибется. Она принимает эти условия. Более того, хочет, чтобы ее узнали.

— Почему?

— Вы хотите знать, почему я в этом убеждена? Потому что она подбрасывает вам улики. Если бы она хотела лишь заблокировать дознание, нарративы могли быть куда менее связными. Им не требуется быть глубокими или осмысленными. Просто дымовая завеса. Спам в почтовом ящике. Реклама крема для ног. Бесконечное обыденное дерьмо, понимаете? Но они богатые. По меньшей мере она хочет во всех красках показать, какой невообразимый акт вандализма — сама попытка забраться ей в голову. «Смотрите, — говорит она, — вот дворец разума, который вы обратили в руины». М-м-м?

— Да.

— Итак: улики и подсказки. Есть два пути вывести ее на чистую воду. В одном она падет под напором дознавателей, и тогда она проиграла, выдаст все, что знает. В другом кусочки сложатся так, чтобы получилось послание. Мы должны считать, что оно скрыто в нарративах. Вы видите не просто художника или банкира, а грани самой этой женщины. Они — не обычная дымовая завеса для отвода глаз, это информация. Человеческий глаз — человеческое сознание — фиксирует отношения, а не объекты. Ящерка на ветке — лист, пока не шевельнется. Мы — такие существа, что во всем видим сознательные паттерны, похожие на наши собственные. Даже там, где их близко нет — в тучах или узорах на воде. Когда все части правильно расположены относительно друг друга, происходит схождение, и все открывается.