Или — не присвоен, не украден, но предназначен. Предвиден и предусмотрен, как и все остальное. Что, если страх Дианы перед вторжением был так же срежиссирован, как и все остальное?

С этими мыслями приходит и более темное осознание: Диана Хантер знала — заранее, — как умрет Смит.

Знала или отдала такой приказ.

* * *

Она сидит под навесом на остановке, когда тихий перезвон сообщает, что сравнительный анализ данных по «крови, волосам и налогам» завершен. Нейт просит Систему сказать, когда приедет следующий трамвай, и начинает читать.

Диана Хантер годами платила налоги с почти монотонной регулярностью. Ее официальная биография, если отматывать со скандального выхода на пенсию к краткой литературной славе, а потом — к административным постам в разных не-совсем-правительственных организациях Системы и первой работе в архивном отделе сельхозэкспорта в Министерстве иностранных дел, оказывается невыносимо скучной. Все прекрасно складывается, объясняет и запоздалый бунт перед лицом старости и неизбежной смерти. Обычная, предсказуемая, материальная женщина.

Только ничего не складывается. Да, профессиональная жизнь ясная и четкая, а вот личные предпочтения — болото. Первую часть жизни она покупает невыразительно: простое нижнее белье, редкие романтические отклонения; простые платья, юбки и брюки, редкие вечерние наряды — все стандартные, готовые и невыразительные. Так же она покупает мебель, продукты и алкоголь. Все показатели монотонно не отходят от медианы.

Медиана и есть ключ: не просто средний рядовой человек, незаметный, а характер, точно совпадающий с большинством людей в ее демографической группе. Не человек — образец.

Это не личное дело, а книга-призрак, точнее, книга о человеке-призраке.

Когда Диана-бюрократ становится Дианой-писательницей, все меняется, но снова предсказуемо. Образцы волос указывают на бессонницу, повышенное употребление алкоголя и кофеина, а траты колеблются в строгом соответствии с сердцебиением публикаций и гонораров. У нее появляются капризы, черты коллекционера, необычные вкусовые пристрастия. Когда она увлеклась семиотикой? Откуда взялся интерес к значению и значимости, игривой академической сюрреальности и философии личности? Ладно, предположим, она изучала это все в сети. Переписывалась, читала и думала. Она изначально была невыявленным Эйнштейном или Рамануджаном — офисным мыслителем, который вышел из тени после десятилетий молчаливых раздумий, сразу владеющим сложными понятиями, которые явились словно из ниоткуда. Она заново изобрела колесо Витгенштейна. Ладно.