Садовник высокий, более худощавый, чем на фотографиях в личном деле. Он кажется усталым и очень седым.

— Доктор Эмметт, — окликает она, открывая калитку, а когда он поворачивается, замечает, что у него что-то не так с лицом.

— Здравствуйте, инспектор.

Будто у него кожа болит: он старается почти не открывать рот и говорит невнятно.

— Проходите внутрь. Не волнуйтесь, не заразитесь. Точнее, не заразитесь, посидев на диване.

Он отворачивается, не дожидаясь ответа, и первым входит в дом. Суставы у него плохо сгибаются, а на шее и щеках черные точки отмечают поры, будто его кожу инкрустировали гагатом.

Через голландскую дверь они входят на кухню, и он ныряет под узкий занавес, чтобы скрыться в какой-то каморке. Нейт чувствует тяжесть низкого потолка, запах горящих дров, втягивающий в себя воздух. Словно в ответ, Эмметт говорит что-то о том, чтобы открыть окно. Нейт сама не понимает, почему это так трудно, но напоминает себе, что она инспектор Свидетеля, и входит.

На шатком низком столике стоит кувшин с водой и поднос со стаканами. Эмметт садится. В доме беспорядок, на вид — недавний. Нейт подозревает семейную ссору.

— Вы не вышли на работу, — говорит она и наливает воду, предлагает ему первый стакан. Он его принимает.

— Да. Пришлось.

— По болезни.

Он отмахивается: точки гагата на пальцах и опухших костяшках.

— Да.

— Сначала я подумала, что вы так огорчились из-за Дианы Хантер.

Он пожимает плечами:

— И это тоже. Не знаю, бросил бы я работу только поэтому.

Аристократический говор, как на старом «Би-би-си», прежде чем его закрыли. Можно ли скучать по тому, с чем никогда не сталкивался? Ладно, не важно.

— Можно спросить, в чем дело?

— А вы не посмотрели?

— Я пришла, чтобы поговорить с вами.