Джонс открывает для нее дверцу машины, будто они приехали на свидание. Она его упорно не замечала, удаляла из внутренней реальности, но теперь невозможно отрицать, что он существует. Настолько же, насколько и все остальное, по крайней мере.

Нейт позволяет Джонсу отвести ее в холл, мимо пустующего стола охраны, и удивляется, что когда-то казалось, будто мужчины или женщины в форме достаточно на дежурстве. Здание, наверное, старое, раз тут сохранился этот стол.

— Лифту капут, — сообщает он. — Придется идти пешком.

Нейт вспоминает знак «Реальная жизнь» на своем доме и коврик на лестнице; думает, что механизм, наверное, просто износился. Теперь их нет: взорвались и разлетелись на кусочки.

— Как Смит, — зачарованно говорит она.

Джонс бросает на нее озадаченный взгляд, затем пожимает плечами.

— Лебеди, — отвечает он наконец, собравшись с мыслями. — Гнездятся наверху. Их защищают.

Ступени сделаны из молочно-зеленого матового стекла. Каждый шаг по ним порождает звук, будто песок скрипит на зубах.

* * *

Они поднимаются на третий этаж, идут по длинному широкому проходу между пустыми столами в круглый конференц-зал. Эта конструкция кажется инспектору возмутительной. Такая упрямая безмозглость: устроить круглую комнату в центре квадратного здания, особенно если в остальном подчеркивать углы. Она опознаёт осознанный архитектурный диссонанс, критику дизайна, воплощенную в форме дизайна — типичный идиотский каприз, характерный для архитектуры начала двадцать первого века, — который теперь кажется таким же причудливым и неуютным, как узкие задние лестницы и тесные каморки для слуг. В углу высится пленочная монтажная станция: памятник прежней эпохе, выставленный здесь как символ власти. Прожектор направлен на зеленый металлический корпус, чтобы оттенить чеканное покрытие.

Джонс закрывает дверь и садится за стол. Возле каждого места лежит мягкий карандаш и бумага, а также любопытный серебристый лист, похожий на промокашку из маслянистого металла. Нейт трогает ближайший; он оказывается холодным, скользким и удивительно тяжелым. Она воображает, как швыряет лист в Джонса или размахивает им, точно табуретом в барной драке, но решает этого не делать. Лучше применить тяжелый каблук и локти: раз, два, три, при необходимости повторить. Ну, конечно, это вольфрам, чтобы делать заметки, которые не оставят следов на мебели.

— Пожалуйста, присядьте, — говорит Джонс, и она садится.

Нейт по-прежнему ясно представляет, как с хрустом ломаются кости его черепа. Это для нее ненормально — так живо представить жестокость. Как, впрочем, и внутренняя критика. Странно. Непривычно и странно.