Проситель не тешил себя пустыми надеждами: в жилах Регины не было ни капли щедрой крови Дордей, один из которых когда-то подарил другу и соратнику целую провинцию. Можно было не сомневаться: им с Амалией ничего не достанется даром.

Принимая особых гостей, её величество не доверяла обычной охране, и в соседней комнате скучали две королевских волшебницы. Колдовать в Оттии дозволялось только по особому разрешению монарха; Чародей мог биться об заклад, что где-то далеко, в лесах и степях, это правило нарушается сплошь и рядом, но в городе с преступившими закон разговор был короткий. Сама Регина, конечно, держала у себя сколько-то отменно обученных магов – по слухам, исключительно женщин. Чародею, признаться честно, не слишком улыбалось стать первым мужчиной в этом цветнике. Он очень надеялся выторговать себе право не давать ей никаких присяг.

Девушки за открытой дверью едва ли были старше Амалии. Поговаривали, будто одно из условий их присяги налагает вечный обет молчания…

Правильно ли он поступил, когда пришёл сюда? Что́ Регина попросит у него взамен за защиту от разъярённого медведя? Не то чтобы Чародей сейчас мог выбирать. Этой женщине единственной было под силу построить мир, в котором один маг, зашедший слишком далеко, и одна глупенькая кукла смогли бы жить, не скрываясь. Печальная правда всё равно оставалась правдой: теперь, когда всё обернулось вот так, они не смогут вздохнуть спокойно, пока Сильваной правит Клавдий Иллеш…

Чародей не знал, понимает ли это его дочь. Он не молчал об этом нарочно, но и не говорил напрямик – потому что боялся, что, если до Амалии дойдёт, она его покинет. Молчать было так же мерзко, как и лгать, если только не хуже, но…

Он не мог объяснить, почему то, что случилось, случилось. Просто Регина отвернулась, и Чародей вдруг услышал что-то в её резном профиле, в том, как идёт белое к её белой коже… и, словно чужими глазами, увидел одряхлевший сад, чёрный пруд и коварную наледь на плитах дорожки.

А потом его сестра его узнала, и этого хватило, чтобы он сам узнал себя.

Это было как падать с лошади, напуганной молнией, ударившей в вершину Малльморского холма. Это было как первая ночь, которую он провёл с женщиной – как первая пощёчина, полученная от женщины – как свет, внезапно от стены до стены озаривший сумрачную библиотеку, когда Галль, красуясь перед приятелем, никогда не видевшим магии, зажёг люстру хлопком ладоней…

Если то, что говорили про смерть, было правдой, то это было похоже на смерть – вот только вся его жизнь не пронеслась перед ним с начала до конца, а полыхнула разом, как сухая трава, ослепила, выбила воздух из лёгких. Жизнь Гвидо Локки, брата правящей королевы. Тридцать один с лишним год, уместившийся между двумя ударами сердца…