‘о Генрихе.’
Лексий сел. В самом буквальном смысле, на камень.
– Нет, – сказал он, не слыша своих слов. – Этого не может быть.
Наверное, именно так это и бывает. На тебя всей своей тяжестью рушится небо, и ты из последних сил цепляешься за своё «не может быть», как будто если ты произнесёшь это достаточно твёрдо, всё снова станет хорошо. Как будто что-то изменится от силы твоего нежелания верить.
Лунолис смотрел на него своими ночными, звёздными глазами.
‘но это есть. я видел сам… видел его. там, среди пепла.’
И тут до Лексия дошло.
Кто ещё стал бы выполнять жестокие приказы чокнутой королевы? Только степняки, у которых другое понятие о том, что хорошо и что плохо… И человек с сердцем, которое не чувствует.
– Господи, – произнёс он в ужасе.
Мысли путались. Рад – его Рад – самоубийца-генрих – бессердечный слуга Регины Оттийской…
Это было всё равно что услышать, что он погиб в бою. Слова были другими, но говорили то же: его больше нет и никогда не будет.
Лексий попытался было ухватиться за последнюю соломинку: Лис лжёт. Лжёт, перепутал, оговорился, и это всё неправда, это чей-то другой лучший друг сделал с собой непоправимое и ужасное, это-… Вот только не верить призрачному зверю не получалось. Помнишь? Он указал вам, где искать пропавшую царевну. Если он говорит, значит, он знает.
‘чем я тебя расстроил?’
В огорчённом нездешнем голосе звенело искреннее непонимание. Ох, пушистик, святая простота, ты, кажется, и в самом деле мыслишь не так, как люди…
– Ты не виноват, – сказал Лексий и вспомнил Ладу. Это его чёртово проклятие: всё летит к чертям, и никто не виноват. Просто зима, просто война, просто так получилось, никто ведь не в ответе за то, как получается…
Когда он вернулся в лагерь, ему словно сделали укол анестезии. Сердце чувствовало то же, что окоченевшие на морозе пальцы – как будто было не его.
Никто из его друзей ни о чём его не спросил. Может быть, просто не заметили, потому что у каждого хватало своей усталости, своей боли и своих невзгод… Тем более что внешне Лексий продолжал функционировать почти как всегда – наверное, по инерции. У него никогда никто не умирал. Ни бабушки с дедушками, ни любимые собаки… Один только Бран, но тогда Лексий чувствовал, что у многих других куда больше права на горе, чем у него. Не близкого, не друга, просто одного ученика из тысячи, к тому же не самого лучшего…
А здесь был Рад.