Только генрих мог выбрать такое слово, чтобы описать свою боль. Страдание, нестерпимое настолько, что единственным спасением было перестать чувствовать вовсе…

– Но последней каплей, конечно, был ты, – словно между делом заметил Рад.

Лексий вздрогнул.

– Я?!

Рад равнодушно повёл плечами.

– Как ты думаешь, каково это – не только ненароком расстроить свадьбу лучшего друга, но и втянуть его в войну, на которой он и погиб – по твоей же собственной глупости? Всевидящие, я никогда и ни перед кем больше не чувствовал себя таким виноватым. Разве что перед мамой, когда она умерла, и я понял, что так теперь навсегда и останусь со всем, что сказал ей и что не сказал…

Он говорил обо всём этом так спокойно. Так кошмарно спокойно.

– Ох, господи, – проговорил Лексий, потому что других слов у него не было. – Я-…

Что он хотел сказать? «Прости меня»? Но за что? Айду, честное слово, ты ведь не был виноват в том, что едва не умер…

Незнакомый голос у него внутри повторил: за что? Может быть, за то, что ты не дал ему знать, что спасся? За то, что позволил своему другу верить, что твоя смерть – на его совести?

Слушать этот голос было выше его сил.

– И… к-каково это? – хрипло спросил Лексий.

– Не знаю, как объяснить, – Рад задумчиво потёр подбородок. – Когда ты закрываешь глаза, ты ведь осознаёшь, что перестаёшь видеть, правда? Здесь… что-то в этом же роде. Поначалу было… неудобно. Первые три ночи почему-то совсем не мог спать. Но потом ничего – привык.

– Не жалеешь?

Лексий произнёс это – и только потом отчётливо понял, что не смог бы придумать вопроса глупее.

Взгляд Рада говорил о том же самом.

– Я теперь не могу жалеть, – напомнил он. – Да даже если бы и мог, что бы это изменило? Ты же знаешь, что это навсегда. Я тоже слышал вашу историю про парня, который убил жену и детей, и ему не помогло, а мне даже убивать-то некого. Тебя вон разве что… – он взглянул на выражение лица гостя и улыбнулся, если только это чересчур осознанное, искусственное движение губ можно было назвать улыбкой. – Да брось. В конце концов, я ведь бесчувственный, а не сумасшедший…

Рад помолчал и добавил:

– Так хотя бы не больно. Знаешь, если уж мне было настолько плохо, что я пошёл на такое… то это точно того стоило.

Лексий молчал: ему нечего было ответить. Рад встал из-за стола, чтобы поправить решётку жаровни.