Когда ты полон почти до предела, одной маленькой капли хватает, чтобы хлынуть через край.

Лексий зарычал сквозь зубы и атаковал первым – с таким напором, что Пал едва сумел защититься. Конечно, его любовь к кому бы то ни было была его личным делом. Просто злость Лексия на этот мир – за Рада, за Элиаса, в конце концов, за себя, за всю усталость, всю неприкаянность и всю боль – вдруг стала ненавистью к этому парню из далёкой оттийской деревни, который ни в чём не был виноват. Наверняка Данаи точно так же не хотел никому ничего плохого – просто искал работу и грезил о подвигах, как все мальчишки, которые понятия не имеют, на что на самом деле похожа война. Оттиец… Враг. Это слово отдавало солёным привкусом крови. На страницах книг оно было совсем не таким.

Данаи был куда более опытным воином, Данаи был просто-напросто сильнее, но движущая Лексием ненависть заставляла противника отступать. Пытаясь переломить ход стычки, Пал сделал движение рукой, держащей меч…

И время остановилось.

Лексий знал этот трюк. Обманный манёвр. Элиас делал его тысячу раз, и Лексий всегда попадался.

«Айду и её брат, ты держишь эту штуку, как девчонка!». «Знаешь что? Если когда-нибудь окажешься в настоящем бою, лучше сразу беги». «Я же говорил, что ты никогда не научишься»…

Лексий не дал обмануть себя в тысяча первый раз.

Данаи отшатнулся, зажимая ладонью рану в боку. Видимым усилием воли попытался остаться на ногах, не смог, упал на одно колено; кровь ручьями струилась у него между пальцев. Лексию было всё равно, встанет он когда-нибудь снова или нет. Лишь бы сейчас не мешал.

На удачу, последняя волшебница всё ещё не пришла в себя. Лексий не разглядывал её лица – почему-то запомнил только длинную косу, змеяющуюся в грязи. Он хорошо слышал, где в этой груди бьётся сердце. Не бойся, ты даже не заметишь, как умрёшь, мучить тебя я не стану…

Его рука не дрогнула, когда он поднимал меч, и едва ли дрогнула бы, нанося удар.

Только он не успел.

Потому что потом всё случилось.

Глава восьмая: Белая птица, алая птица

Глава восьмая: Белая птица, алая птица

Царевна чувствовала, что разваливается. Погибает, исчезает, как этот снег вокруг – искалеченный сотнями конских копыт, полусъеденный грязной, недоброй весной…

Это всё было слишком. Она не была ни сильной, ни храброй. Её не учили держать удар. Никто и никогда не говорил ей, что в жизни может быть трудно. Всё это было так нечестно, так страшно нечестно, что раньше Царевна пришла бы от этого в бешенство, но сейчас у неё не было сил.

Война, походы, палатки… То, что было для других привычным делом, казалось ей пыткой. Книги учили, что человек способен привыкнуть к чему угодно, но ужас, который она испытала в самом начале, никуда не делся – просто стал каким-то тупым. Больнее всего было то, что не получалось плакать. Раньше она ревела над чем попало, слёзы облегчали гнев и были орудием, чтобы добиться своего, но именно тогда, когда они стали по-настоящему нужны, они иссякли.