Чей он — Генриху точно не известно.

Но уже через три секунды он оказывается в его ладони.

— От вашей святости, пернатые, у меня уже мигрень, — зевает Генрих обернувшемуся и явно опешившему от такой наглости Пейтону и невозмутимо вытекает из холла общежития, на ходу материализуя крылья — не ожидавшие увидеть их версию для демонов прохожие прыскают от Генриха во все стороны, а сам он сначала бросает взгляд на брелок с номером квартиры и этажа на ключе, а потом встряхивает крылья, заставляя их почувствовать силу воздуха, и взлетает.

Не то чтобы он солгал.

Мигрень от навязчивых запахов серафимов и голодных инстинктов, которые приходилось затыкать, у него и вправду уже начиналась. И лучшее средство сейчас — свалить от них подальше, для их же блага. Ну, и избавиться сразу — и от своего самого вожделенного искушения, и от неприятной компании Миллера заодно.

Генрих не особенно приглядывается, что там было в его квартирке. Они у Чистилища типовые — небольшие, в меру уютные и почти одинаковые. И плевать на всю эту обстановку, все, что сейчас хочется — резким движением растянуть шнурки на тяжелых ботинках, добытых еще в Лондоне, сбрасывая их с ног, швырнуть куртку в угол — там как раз находится кресло — и упасть в неразобранную кровать вниз лицом.

Хочется сбежать, но от себя — особо не сбежишь. И Генрих уже понял — он хочет попробовать то, что предлагают ему Небеса. Попробовать пойти на свет. Довериться той ладони, что ведет его в нужную сторону.

Маленькой, нежной ладони…

Генрих жмурится крепче, закусывая уголок найденной наощупь подушки, пытаясь избавиться от наваждения. Пусть это будет его первым шагом на пути к искуплению. Пусть маленьким. Плевать…

Негромкий стук со стороны балконной двери заставляет вздрогнуть и втянуть воздух носом, чтобы понять, кто именно к нему заявился. А уж потом — вскочить на ноги и броситься открывать. Как мальчишка…

Глупая, глупая птаха…

Зачем так упрямо идти в пасть к хищнику, если даже он пытается от тебя сбежать?

Стоит тут, обеспокоенно покусывая губешку и нервно теребит пальцами самый кончик своей косы. И при виде Генриха в её глазах вспыхивают искры волнения. Точно волнения — он это чует, в мельчайших подробностях, даже то, как пересыхает у неё во рту.

Она ведь все знает. Так зачем?

— Я хотела спросить, — Агата все-таки прочищает горло, и заговаривает, — ты точно себя хорошо чувствуешь? Ничего не нужно?

Поручительница, одним словом. Нужно будет ей объяснить, что не стоит так подставлять плечи, чтобы демоны на них уселись как куры на насесте.

Потом.