Печальная история покажет лишь, как жить не нужно. Счастливая история подскажет, как нам жить. И мы, конечно, бросим свои ружья, чтоб рисовать чернилами и тушью, чтоб начинать в других причинах слёзы лить.

Жаль, что такие истории долго не живут.

Если в истории и печаль, и счастье, если в ней всё, что есть в твоём мире, то она не сотрётся временем. Мысль не для громких уст, но не одной парой глаз была замечена.

Это ведь история, это, как Летопись временных лет – прочёл и знаешь своё начало, но не во всех страницах слово «начало» имеет единый смысл. Где-то над ним правят эмоции, где-то холодный расчёт, а во что-то заложена судьба…

Заснуть уже не получилось, к тому же, мучила нужда! Арлстау чувствовал, что ему необходимо заглянуть в следующий фрагмент жизни Данучи и обязательно всё исправить. Пришла мысль, что следующий фрагмент – последний, и он поможет и подскажет, что нужно делать дальше, но не пришла мысль, что надо бы сначала исправить свою жизнь!

В собственное будущее заглядывать ему не дано, да и к лучшему, наверное, это. Как вообще можно жить, зная, когда ты умрёшь или знать, когда случится в твоей жизни горе? От таких знаний исчезает весь вкус жизни, его затмевает вкус смерти.

Но сейчас художник не отказался бы узнать, что ждать ему через год, что будет в его жизни через десяток лет, во что он превратит планету через век…

Душа Данучи украсила мольберт, Арлстау зрел в неё и чувственно молился о том, чтоб получилось рисовать. Шестой фрагмент, как пятый элемент, быть может, в самом важном пригодится.

Вновь вернулась жажда риска, как тогда, перед пятым фрагментом, когда нельзя было терять сознание, и это почти удалось. Главное, чтоб риск умел себя оправдывать – в хороших смыслах этого слова.

Сейчас риск не так велик, потому что Анастасия спит, проснётся через пять-шесть часов – даже, если сознание будет потеряно на несколько часов, он успеет очнуться. Вот и вся мужская логика…

Принимать участие в судьбе шестого фрагмента он будет только с ней! Это даже не обсуждается! Но сможет ли он теперь дорисовать душу предыдущего художника, раз, даже душу реки не смог?!

Кисть осторожно коснулась полотна и появилось алое сияние. «Душа Данучи лишь в моих руках…», – не успел порадоваться он, что на душу Данучи «проклятье» не пало, как его затрясло, и сердце заметалось по груди, ища в ней выход.

Рисовать не стало сложнее, просто, не получилось. То ли не время, то ли ни к месту. «Видимо, поспешил…», – успел подумать он.

Почувствовал, как кто-то схватил его сзади за шею. Все косточки хрустнули. Чьи-то острые пальцы вонзились в горло Арлстау, а чья-то сила ткнула лицом, как щенка, в измотанное полотно.