Кисть выпала из губ, затем удар по лицу, и брызги крови стали шестым фрагментом.

Сопротивляться этой силе было невозможно – и не сбежать, и с колен не подняться.

В конце мучения художник ощутил, что кто-то ему режет горло и всё. Ужас продлился недолго, а когда нашёл свой конец, художник упал, ударившись больно, но боли не чувствовал, потому что потерял связь с миром, когда ещё только начал своё падение…

Снилась школа, снились перила, парты, дети, банты и тетради, затем жёлтые, кленовые листья, улыбки счастливых людей, все двенадцать чудес света, берег ледяного моря, солнечный день, событие двадцатилетний давности, наполненное тоской и эйфорией, затем ладони, крики, плач и белый свет в конце тоннеля, но не похожий на конец. Затем приснилось, что он гений, что царь, что властелин чудес, что он великий пик искусства и высотою с Эверест. Потом он слышал голоса – родителей, дедушки, сестёр и братьев, Иллиана, а Анастасия и Леро ему кричали на унисон. Все они пытались разбудить, все они его куда-то звали…

Затем его глаза раскрылись, вдохнул изо всех сил ведро воздуха и пробормотал про себя: «Спасибо, что не долго!».

Заметил, что лежит в кровати, взглянул на небо, и, судя по нему, уже был вечер. «Вот дурак!», – шикнул на себя, хотя не догадывался насколько.

Раз за стеклом блуждает вечер, значит, проспал почти пол дня! Заставил Анастасию переживать, в глаза её и так смотреть, порою, было стыдно, а сейчас ещё сильнее ощутил себя виноватым перед ней! «Но где же она? Неужели, бросила его тут одного и ушла куда-то?».

Вышел на улицу и больно задел её дверью. Анастасия сидела на пороге и на ней не было лица! Оно, словно лишилось и счастья, и слёз. В нём немое выражение, в нём оглушительная пустота, будто жизнь этого, красивого лица – это сплошные мучения!

Увидев его, она сначала испугалась, а потом только бросилась к нему на шею и громко зарыдала, и не могла поток горячих слёз остановить! Всё-таки, слёзы не закончились – лишь в этом художник ошибся.

Теперь от стыда не спрятаться. Арлстау стало горько от слёз возлюбленной, от горя своей жены, хоть разделить ему всё это не по силам.

–Больше не делай так, прошу! – зашептала она ему в плечо. – Не рисуй больше душу Данучи!

Услышав это, в мысль взбрело, что проспал год, что пропустил столько важного, но вовремя спросил:

–Сколько я спал?

–Двадцать четыре дня.

Глоток облегчения ощутил, но не основательно. Двадцать четыре дня тоже много, оправдываться не чем! Это, даже слишком много, учитывая, каково было количество страданий его женщины.

«Почему же так долго я спал? За три недели войну можно закончить!». Мозг разделил его жизнь на фрагменты и дал понять, что не будь хотя бы одного, не стал бы он художником: «И спал я, видимо, не просто так!».