Затем сели у костра друг напротив друга, и оба художника в огне, а не в друг друге, они лишь в нём. Они смотрели в будущее, они оба в него заглянули, узрев его в высоких языках пламени.

Оба любили высокие костры, оба что-то могли в них увидеть.

Глаза Анастасии были такими яркими, как никогда раньше. Не как два угля, а, как два Светила! Очаровывали…

–Почему именно в твоей части мира у людей такая добрая душа? – спросил художник, наслаждаясь её красотой, что так изменчива от игр костра. – Почему большое сердце? Почему от болезни никому не дают умереть?

–А почему именно у нас родился художник, рисующий души? – ответила она вопросом, и он не знал, что на это сказать.

Поставила в тупик, указав на тысячи выходов…

«Обманывая сироту, ты бьёшь пощёчину своим родителям!» – внедрили в разум, и мир лишился одного порока! Одной мыслью можно изменить всё, и рядом с художником та, кто лучше его это понимает.

Арлстау не сомневался, что она внедрила в разум людей миллионы мыслей – потому закрытые города настолько ей верны. Она умеет править – это у неё не отнять. Художник же не только умеет души рисовать. Он и жизнь скрасить способен и мир изменить в верную сторону, у которой есть шанс стать лучшей стороной.

«Возможно, Иллиан желал, чтоб я родился в его части мира, но ничего для этого не сделал! Что касается Анастасии, то одной спасти всех невозможно, даже в стране, не то что во всём мире, потому ей нужны миллионы слуг. Но, почему она так уверенна, что именно слуги, а не правители имеют больше шансов на счастье?!» …

Звёздной ночью, на удивление Анастасии, Арлстау заснул раньше неё. Сначала она задумала побродить по дому всю ночь, как любил художник, но прижалась к нему крепко и оставила где-то эту идею. Она заснула через час, с мыслью проникнуть в его сон, но переоценила свои способности. В сон его попасть не удалось, да и к лучшему, ведь ему сейчас приснится кошмар. Да и рано им видеть один сон на двоих…

Кошмары последний раз снились в детстве, да и то из-за впечатлительности, а не тревог. Ничего не предвещало кошмара, но он к нему пришёл.

Он шёл по чёрной земле и смотрел на свои босые, грязные ноги, окутанные белым, но таким прозрачным туманом. В них не было ничего интересного и примечательного, просто, прямо и по сторонам глаза глядеть боялись, как ноги страшатся волка в лесу.

Во сне он не знал, кто он – Арлстау или Данучи, но владел ощущением, что совершил глупейшую и, одновременно, важнейшую ошибку своей жизни, и её не дано исправить, как бы ты не владел искусством исправления!

Ошибка терзала взглядом со всех сторон, и в каждой стороне не было ни одного сторонника художника. Художник был совсем один в этом сне.