Пока был один, сон был достоин стать записанным. Но, стоит ли записывать то, что будет дальше, или это будет одним и тем же, что просить Бога о наказании?!

Услышал жуткое рычание, остановился и начал оглядываться по сторонам. Голодные волки окружали со всех сторон, как в той странной истории про мальчика и обиженного волка, но тогда мальчик их, хотя бы видел, а сейчас они взгляду не доступны, и это усиливало страх.

Туман скрывал их, но волки скрываться не желали. Рычание, то тут, то там, то вдалеке, то будто бы под ухом.

Затем один из рычащих бросился в горло художника, но тот увернулся и ударил ножом, который откуда-то взялся в бессильных руках.

Нож это слишком мало, когда против тебя стая. Хотя, откуда ему знать, стая здесь или одичалый, старый волк?! Туман скрыл от него эту истину и с каждой секундой становился гуще, превращаясь в дым. От дыма резало глаза, и лёгкие отчаянно пытались прокашляться.

Художник отвлёкся на ненужную мысль, и прыжок волка застал врасплох. Пасть вцепилась в его руку и одним рывком оторвала кисть. Боль была сильнее, чем наяву, где ты можешь, просто, потерять сознание…

Волк снова исчез в тумане, а художник терял себя от боли, которая пообещала не стихать. Кровь хлестала фонтаном и забрызгала всю темноту и туманность. Ноги пятились назад, но из-за густоты тумана не ясно – отступают они в безопасность или тянутся в зубы врага.

Босой ногой он наступил на собственную руку и поскользнулся, а волк воспользовался моментом – совершил второй прыжок и вырвал ему вторую кисть.

Художник кричал от боли, как сумасшедший, а мыслями молил голодного волка не быть таким жестоком и добить его, съесть, раз больше мяса нигде не нашёл.

«Убей меня!», – рыдая, содрогался он словами, когда мысли оказались немощны. И вот он, наконец, третий прыжок, и ноги творца подкосились.

Художник ждал, когда волк вонзит клыки в его горло, но тот, словно наслаждаясь победой, растягивал её удовольствие. Прижал лапой к земле и любовался животным страхом в глазах человека.

«Ну же, убей!», – прорычал сквозь боль художник. «А зачем?», – удивил его ответом волк.

Затем раздался выстрел, и голова волка разлетелась на куски, а Арлстау проснулся, вскочив с кровати…

Он посмотрел на свои руки – на месте, взглянул на часы – 02.15, не удивительно.

Вновь лёг в кровать, чтоб подарить взгляд потолку, но вспомнил, что больше не один. Прижался крепче к спине любимой женщины – её тепло было лекарством от страшного сна, самым лучшим на свете успокоительным. Уже второй сон подряд он решил не записывать. Все сны стираются из памяти, если их не записать, и пусть такое лучше сотрётся навеки!