Сара Каамон чувствовал, что отчаянно потеет.

В значительной степени причиной являлся слишком теплый для Масарии костюм. В Оканаке, расположенной в куда более умеренной климатической зоне, все еще стояла неуверенная ранняя весна, и почки только-только проклевывались. Через день моросил холодный и неуютный дождик, а иногда даже падали ледяные крупинки, последняя бессильная злоба ушедшей зимы. Здесь же деревья и кусты уже вовсю кутались в зеленый дым молодой листвы, мешающийся с молочной пеленой цветов раскидистых гувиндо. А сегодня еще и солнце, вырвавшись из-за хмурых облаков, припекало немногим слабее, чем летом. Лишь с моря изредка налетали прохладные порывы бриза. Многие на улицах, особенно молодежь, щеголяли полураздетыми, а некоторые – так и вовсе голыми, правда, благоразумно перекидывая через плечо плотные накидки на случай ухудшения погоды. Теплый шерстяной костюм Сары с поддетым под него легким жилетом, вполне подходящий для оканакской погоды, для местного климата подходил примерно так же, как попона полярному кугуме.

Однако же костюм являлся лишь одной из причин потения.

Второй, разумеется, являлись нервы.

Последние четыре дня Сара не находил себе места. Таких совпадений попросту не бывает. Они невероятны. Когда он в первый раз увидел картинку, его сердце словно провалилось глубоко в кишки и, будто вырываясь из запутавшихся силков, бешено забилось где-то там, у крестца. Только страшным усилием воли он заставил себя досидеть до конца рабочего дня и лишь тогда броситься домой, словно в надежде потушить пока только разгорающийся пожар. Но дома стало только хуже, потому что он не ошибся.

В пятьдесят два года его память по-прежнему оставалась фотографической. Сара никогда не забывал лица и картины. Он с первого взгляда запоминал лабиринты в парке развлечений, куда изредка водил внука, а в дальнейшем мог ходить по ним с закрытыми глазами. И уж совершенно точно он не мог позабыть ТАКОЕ. Особенно с учетом своего председательства в одной полусекретной комиссии в восемьсот пятидесятом году.

Следующие два дня он провел словно в бреду. У него все валилось из рук, он допускал грубейшие ошибки даже в самых простых документах, запинался за стулья и цеплялся за столы, и секретарша даже озабоченно осведомилась, нет ли у него жара. Они изредка занимались сексом, так что на правах любовницы она даже пощупала ему лоб и заставила измерить температуру, оказавшуюся, впрочем, вполне нормальной. В тот же день, вечером, ровно то же самое проделала жена, которая в конце концов заставила его выпить какие-то успокаивающие капли. Она не спрашивала, в чем дело, за тридцать лет семейной жизни привыкнув, что муж сам рассказывает то, что сочтет нужным.