– Мама, не говори так, мне больно.

И мне действительно стало больно, голова просто разрывалась.

Мама ударила себя по животу и сказала:

– Если бы только ты родился мертвым. Я все время об этом мечтала. Но стало только хуже. Я увидела тебя и полюбила. Мерзкой, низкой, недостойной, звериной любовью. Я думала, я умница, думала, я красавица, а оказалась глупой самкой, плачущей над детенышем. Такой красивый и милый и совсем беззащитный. Как я могла тебя оставить? Я тебя любила, и ненавидела, и снова любила. Мне больно, Арлен, мне все время больно!

– Но мне же тоже больно, – сказал я. – Мне и больно, и очень жаль. Прости меня!

Я чуть не плакал, а мама уже рыдала вовсю.

Дождь припустил сильнее, утро стало темнее. Я стоял перед мамой, и она кляла себя за глупость. Глупость, которая стала мной.

– Какая там любовь? Какая любовь, – говорила она. – Почему я всегда тебе вру, Арлен?

Я сказал:

– Тогда я умру, если ты этого хочешь.

– Я хочу.

– Я сделаю.

– Ты всегда делаешь то, что от тебя хотят. Я воспитала тебя таким послушным.

Тогда я все-таки заплакал, не знаю почему, но именно в тот момент – не смог сдержаться. И когда я заплакал, сон закончился и слезы закончились.

Я очнулся и увидел, как носки моих черных ботинок болтаются над землей. Шею захлестнула петля, в голове шумела, как море, огромная боль, которая возникает при удушье.

Я видел свои черные ботинки, белые носки, красные колени. Зеленая трава подо мной была такой яркой, что жгла глаза.

Максим Сергеевич держался за рычаг, который ослаблял и натягивал петлю. Я видел, как мои ноги дергаются, видел, как бьются друг о друга каблуки моих ботинок.

– Товарищ Жданов, – провозгласил Максим Сергеевич. – Дезертир и предатель. На коллективном собрании было принято решение о серьезном наказании для предателя Жданова. Мы всецело одобряем такое наказание.

Я не мог поднять голову, не мог поднять взгляд, я не видел, кто на меня смотрит, кто эти «мы».

Может быть, и не было никого, но разве это важно, если я дезертир и предатель?