Пальцы мои выглядели какими-то изломанными, ногти посинели, но я еще жил, воздух поступал ко мне будто сквозь узенькую щель.

– Гнилой оппортунизм и жажду славы Жданова мы по наивности нашей принимали за идеологическую верность. Но трус показал свое истинное лицо.

Максим Сергеевич надавил на рычаг, мои ноги еще приподнялись над землей, от удушья поплыло сознание, я задергался.

Но хуже удушья, хуже петли на шее и боли от нее, хуже моих синих ногтей и красных коленок было ощущение, что я всех подвел.

– Недостоин достойной смерти, – сказал Максим Сергеевич.

И кто-то сказал:

– Недостоин достойной смерти!

Кто-то согласился с этим вердиктом, кто-то, чей голос был страшно похож на мой. Потом накатила болезненная, глухая темнота.

Очнулся я рядом с Маргаритой. Мы сидели на скамейке, и я держал руку рядом с ее рукой. Маргарита жевала жвачку и надувала пузыри.

Она спросила:

– Я тебе нравлюсь?

– Ты мне очень нравишься, – сказал я. – Сильно-сильно. Ты самая красивая девочка в мире.

– Я знаю, – сказала Маргарита. – Но спасибочки, конечно.

Я сказал:

– Стань моей женой, когда мы вырастем.

Маргарита сказала:

– Но мы почти друг друга не знаем. Я хочу узнать тебя поближе.

Она развернулась ко мне, надула большой пузырь из жвачки и лопнула его пальцем. Я подумал: сейчас она меня поцелует, сейчас сделает то же, что и Валя.

Я закрыл глаза и подался к ней, а потом мою руку пронзила боль.

Маргарита воткнула мне в руку Володин карандаш, он вошел глубоко, и кровь странно пузырилась вокруг него.