Сегодня утром, когда мы собирались на зарядку, Боря схватил меня за руку, сказал:

– Какого «хуя» ты так от людей шарахаешься?

Я раскрыл рот, но не знал, что ответить.

– «Пиздец», какой стресс, а?

Он смеялся надо мной, но и волновался. А я все боялся, что Боря увидит. Но вышло неожиданно и совсем по-другому – кое-что увидел я.

Я – Боря, и мне невероятно больно. Я лежу на кровати и смотрю в потолок, солнце бьет в окно, ветер колышет занавески, а я не могу ничего этого терпеть.

Такая хорошая погода, а Володи нет, он не узнает, не увидит.

Для него все кончилось, и не важно, солнечный ли теперь день. Он лежит в одной из холодных камер морга, ему теперь всегда темно.

Я хочу, чтобы мне тоже было всегда темно, поэтому закрываю глаза.

Ни Жданова, ни Арефьева, никого нет, они на процедурах, может, их там режут по живому, я не знаю, меня оставляют здесь, и я лежу, слушаю, как бьется мое сердце.

Ненавижу мое сердце.

Ненавижу все живое.

Мне кажется, я балансирую на самом краю, сейчас я упаду, но пока мне еще удается удерживаться, не знаю как, да и не хочу знать.

На самом деле удерживаться – не очень важно.

Я не засыпаю, такого праздника со мной теперь вообще почти не случается, но впадаю в какой-то тупой, бездарный ступор, когда он приходит.

Он всегда приходит на цыпочках, а еще – некоторое время мнется у двери. И всегда приходит, когда я один.

А я всегда спрашиваю одну и ту же дребедень:

– Тебе какого «хуя» здесь надо, маленький идиот?

– А, – говорит он. – Я к тебе пришел, Боренька.

И так же, крадучись, будто я сплю, он подходит к кровати и ложится на пол. Я открываю глаза, смотрю на него – лежит, свернувшись калачиком, как щенок или котенок, в этот момент – ну вообще ничего человеческого.