Ванечкина рука расслабляется, ложится на простыню, расправляет ткань. Под ногтями у него черная кайма.

– Ну ты и чушка.

– Я помню твой голос. В детстве ты много просил. Мы вместе росли. Твой голос и мой.

– Хватит чушь нести.

Рука исчезла, это Ванечка снова сворачивается калачиком, но теперь еще меньше походит на ребенка.

– Я хочу, чтобы тебе не больно было. Как кошка на больное место. Хочу, чтобы ты поспал.

– Ну хорошо, что ты такой добрый, жаль, что ты такой тупой.

Ванечка вздыхает тяжело, совсем как собака:

– Злой какой Боренька.

– Я не злой, я справедливый.

– Сделай так, пожалуйста, ну это, если ты есть, чтоб я стал лучше всех на свете, чтоб батю в Космосе мусоровозом переехало, чтоб мамка прекратила смотреть по телику всякую муру и по телефону «пиздеть» без конца, а мы с Володей, да, мы с Володей пусть мы будем счастливы. Ты же можешь? Ты же все можешь? Володя говорит, что мы рано умрем, ну и ладно! Я умереть не против, если что. Но только дай побыть счастливым. Сделай меня счастливым! Хочу быть счастливым!

Я едва с кровати не сваливаюсь.

– Чего? Ты откуда это знаешь?!

А знать ему неоткуда. Эти слова никогда не были произнесены.

– «Охуеть», – говорю.

Ванечка так и лежит, свернувшись калачиком. Мне сразу вспоминается поговорка о холодном носе, который у Бога. Бог – единственный бессимптомный больной.

Я в это очень охотно верю, смотрю на него и думаю: дословно ведь.

А я не произносил тех слов.

Да и вообще, много за ним странностей водится.

Это и понятно, он же дурак.