– Тетя, значит, теперь, когда ты монахиня, ты бедна? – справляются близнецы.
– В глазах богов мы все бедны. Даже ваш отец.
– Но у нашего отца есть львы и золотая колесница!
– Ну есть.
– Значит, он богат. Он кто-то.
Они уже большенькие и имеют обличье принцев. Раньше они носили что вздумается, то есть не больше, чем свои вихры при полном отсутствии одежды, или что-нибудь, стянутое с других по их приказу. Теперь же на них свободные, ниспадающие черные накидки – такие носил их отец до того, как стал Королем. Согласно традиции, они отпустили длинные волосы.
– А теперь, когда ты монахиня, ты будешь носить пояс верности? – интересуется второй.
– Что? Кто тебе всё это скармливает, мальчик?
– Никто не скармливает. Женщины болтают при дворе и смеются. Им всё равно, услышит кто-то или нет. Они говорят, тебя здесь больше нет, чтобы держать их за языки.
– Что ж. Гадючья яма возвращается к своему шипению. Ты будешь по мне скучать?
– Нет.
В комнату входит Соголон и сразу делает шаг назад, но близнецы ее окликают. Кто из них кто, она отличить так и не может.
– А рабыни монахиням разве полагаются, тетя? – спрашивает один из них.
– Она не рабыня, – отвечает Эмини после некоторой паузы.
Ибеджи смотрятся в той же поре, однако Соголон чувствует себя старше, особенно в этой белой рубахе с длинными рукавами и длиннющей юбке, что раздувается как рыба на любом ветру. На голове у нее повязка, такая белая, что кожа от нее кажется бесцветной. Хотя, может, это несколько скрывает ее от близнецов, которые иначе могли бы ее распознать и расправиться – выпороть, если не убить.
– На такую, как ты, посмотришь и сразу забудешь, – говорит один из них. Соголон с быстрым поклоном в обе стороны поворачивается, чтобы поскорее уйти.
– Эй! Тебя никто не отпускал, – говорит один и направляется к ней.
Соголон смотрит в пол, стараясь не дрожать. Кто это из тех двоих, непонятно. Они оба выше ее, поджаристенькие симпатяжки с неизменно изогнутыми бровями и ядовитыми ухмылками, не сходящими с губ.
– Ты так до сих пор и не поротая, – зловеще шепчет он ей.